Центр інформації та документації кримських татар

Сочувственное отношение, с которым было встречено как местной, так и иностранной (грузинской и турецкой) печатью появление первой части наших "Очерков" ("Азербайджан", 19 ноября 1919 года № 250; тюркский "Азербайджан", 17 декабря 1919 года № 356; "Понедельник", 29 декабря 1919 года № 2; "Басират", 7 февраля 1920 года № 268; "Вольный горец", 27 ноября 1919 года № 13; "Возрождение", 4 января 1920 года № 3; "Ени-Гюнь", 5 февраля 1920 года № 32 и другие) свидетельствуют, что предпринятое нами изучение официальных документов по русской политике отвечает серьезной потребности.

Поэтому, нам хочется надеяться, что и вторая часть нашего труда, которая посвящается документам по русской школьной политике в Крыму за последние десять лет до российской революции 1917 года, явится нелишней.

Арслан Найман-Мурза - Олешкевич-Кричинский.

27 февраля 1920 года
г. Баку

Глава 1.
Общая характеристика
школьной политики русского правительства

О школьной политике русского правительства на окраинах можно составить представление по его деятельности в любой из окраин. Поэтому, воспроизводимые нами документы, относящиеся к Крыму, являются вполне показательными для характера русской политики в школьном деле инородцев.

Как известно, Крымское ханство было покорено Россией в 1783 году. С этого времени русское правительство приступает к своей погромной политике, принимая меры как к вытеснению татар из пределов Крыма, так и к разрушению их духовной культуры.

На протяжении 134 лет политика русского правительства нисколько не менялась.

Вплоть до наших дней крымским мусульманам приходилось бороться не только за физическое, так сказать, существование, но и против окончательного уничтожения своих духовных ценностей.

Результат этой политики оказался чудовищным. До 60% коренного татарского населения эмигрировало из пределов Крыма. Число опустевших татарских селений доходит в четырех только крымских уездах до 687.¹

Что ж касается просвещения, то сделано, кажется, все, чтобы уничтожить народную культуру и помешать мусульманам приобщиться к знанию.

Оставляя пока в стороне вопрос об эмиграции, мы коснемся здесь того, к каким мерам и приемам прибегала русская власть к недопущению распространения просвещения среди крымских татар. Воспроизводя лишь некоторые официальные документы, с которыми мы успели ознакомиться, в частности, относящиеся, главным образом, к последним десятилетиям, мы откроем, хотя и не полную, но достаточно яркую картину "культурегерства" русского правительства, систематически разрушавшего духовную культуру народа и творившего свое темное дело во имя насаждения "русской государственности".

Итак, каковы были взгляды правительства на вопросы просвещения, и в каком положении работали агенты власти на местах? Ответы на заданные вопросы мы найдем при обозрении дел губернских учреждений.

Обратимся для примера к делам учреждений Таврической губернии. Нужно заметить, что вплоть до российской революции 1905 года все дело народного образования крымских татар почти исключительно было сосредоточено в мектебе и медресе, унаследованных от ханских времен. По крайней мере, эти учебные заведения имели наибольшее влияние на просвещение мусульман, так как появившиеся со второй половины XIX столетия различные школы русификаторского типа не имели никакого успеха и оказывали ничтожное влияние на дело просвещения.

Преподавание в мектебе и медресе, а особенно в первых, было поставлено примитивно: учителями состояли по преимуществу духовные лица, система обучения оставалась архаической, не было почти никаких учебников, курсы мектебе удовлетворяли не более чем потребностям знакомства с первоначальной грамотой и изучения основных правил шариата.

Мектебе и медресе находились под надзором таврического магометанского духовного правления, состав которого искусственно подбирался из лиц, угодных русской администрации.

Несмотря на все недостатки дореформенных конфессиональных мектебе, результаты их деятельности были огромны. Из статистических данных переписи 1896 года видно, что грамотность в Крыму значительно выше грамотности в материковых уездах Таврической губернии. Процент грамотности в Бердянском, Мелитопольском и Днепровском уездах, то есть там, где русские составляют значительное преобладание, значительно слабее, чем в соседних крымских уездах, где русские составляют значительное меньшинство. Процент грамотных в трех соседних с Крымом уездах колеблется между 19,55 и 28,24, между тем, как в Крыму, он повышается до 29,46 и доходит до 35,28.²

Вот что пишет по этому поводу статистический справочник Таврической губернии³: "Подворная земская перепись, произведенная статистическим бюро таврического земства в 1884-87 годах, то есть за десять-тринадцать лет ранее всеобщей всероссийской переписи, констатировала то же явление… К. Вернер, выражая удивление по поводу того, что, невзирая на громаднейшие усилия, употребляемые материковыми земствами для развития народного образования, все же в крымских уездах грамотность стоит выше, чем в материковых, дословно пишет по этому поводу следующее: "Этот, с первого раза странный факт объясняется тем, что во время подворной переписи брали в расчет и татарскую грамотность. У татар громадный процент населения, не только мужского, но и женского, проходит через школы или так называемые мектебе, заведенные при мечетях".⁴ Не сомневаясь нимало, что качественное значение грамотности материковых уездов выше, нежели в крымских, Вернер, тем не менее, принужден был констатировать, что грамотных в Крыму в количественном отношении сравнительно больше, чем на материке Тавриды, понимая под грамотными лиц, умеющих читать и писать на родном языке".

Как мектебе, так и медресе содержались исключительно на средства татарского населения: таким образом, государство не тратило на дело образования татар ни одной копейки. (Курсив наш – “Кримські студі”)

Только в 1845 году сделана была попытка открыть в Таврической губернии несколько школ для татар и ногайцев, проживавших в Бердянском уезде. Всего было открыто пять школ, задача их была чисто специальная - подготовить сельских писарей.

Так как школы были открыты без соблюдения элементарных условий приспособления к местному быту, то татары не посылали в эти школы детей. Русские школы были столь малопопулярны, что через четыре года были упразднены. Так окончилась первая попытка открытия русских школ. Татары вновь остаются без всякой "просветительной" опеки в течение четверти столетия.

Только с 1871 года по особому положению были учреждены для татар на их средства русские начальные училища, а в городе Симферополе была открыта татарская учительская школа. До 1905 года таких училищ было открыто только 34. Само собой разумеется, что преподавание в этих училищах велось на русском языке, учителями состояли, по преимуществу, не мусульмане, родной язык почти не изучался, а преподавание вероучения было сокращено до последних пределов.

Революционный 1905 год может быть отмечен как поворотный в деле народного просвещения мусульман. Руководители культурно-национальным движением крымских татар приложили все силы к поднятию просвещения среди татарского населения.

Прежде всего, сделаны были удачные шаги в деле преобразования мектебе в так называемые новометодные мектебе, а затем мусульманские общественные организации стали открывать в Крыму мектебе-руштие, то есть училища повышенного типа, с преподаванием общеобразовательных предметов. Такие руштие появились в городах Симферополе, Бахчисарае, Карасубазаре и Евпатории и деревнях Сараймин, Дерекой и Корбекли. Кроме того, мусульмане добились издания правил, разрешавших в инородческих училищах преподавание в течение двух первых лет на татарском языке. В связи с этим число учащихся стало быстро расти. Так, к 1 января 1905 года татар в русских училищах состояло 988 детей, а к 1 января 1913 года число учащихся стало доходить до 2 583, то есть увеличивается почти в три раза.⁵

Реакция, наступившая после 1905 года, не могла не коснуться и учебных заведений. Русское правительство вновь прибегло к излюбленным приемам борьбы с просвещением. Правительство опять стало ставить всевозможные препятствия к открытию татарами новых школ, начались гонения на новометодные мектебе, а инспекция народных училищ приложила все старания, чтобы исковеркать преподавание в мектебе и, во что бы то ни стало, сузить их программы и подчинить влиянию и контролю послушного архаического магометанского духовного правления. Вместе с тем, опять пошли обыски, аресты и высылки татарских учителей, сокращение учебных программ, изъятие учебников, закрытие отдельных мектебе, татарских культурно-просветительских обществ и так далее.

Что же касается мектебе-руштие, то открытый поход русской власти против этих очагов просвещения закончился их полным разгромом. К 1909 году почти все мектебе-руштие были закрыты правительством, одновременно вынуждены были закрыться татарские газеты. Кроме того, местной губернской администрацией, по циркулярным предписаниям из Петрограда, приняты были меры к недопущению мусульманских съездов, имевших целью обсуждение вопросов просвещения.

Наконец, почти вся литература по мусульманскому вопросу, появлявшаяся на книжном рынке, подвергалась конфискации, а ходатайства об открытии татарских книжных магазинов оставлялись губернатором "без последствий".

В 1913 году российское правительство принимает меры к окончательной ликвидации всех завоеваний революции 1905 года.

Изданные пресловутым министром народного просвещения Кассо "правила оначальных училищах для инородцев" пытаются ограничить, или вернее, свести на нет "вольности", допущенные правилами 1 ноября 1907 года. Прежде всего, преподавание предметов на русском языке рекомендуется вести и до истечения двухлетнего срока обучения, усиливается преподавание русского языка, обращается внимание на знание учителями родного языка учащихся, что, конечно, должно было способствовать более успешной русификации и так далее. Вместе с тем, вводятся новые ограничительные правила для учащихся из инородцев, которые, согласно новому закону, должны непременно принадлежать к одному племени с учащимися.

Вообще, весь смысл новых правил был направлен к тому, чтобы ограничить применение и изучение родного языка. Сопроводительный циркуляр, при котором были разосланы новые правила, подчеркивал, что "одна из главнейших целей издания правил 1907 года - распространение между инородцами знания русского языка и сближения их с русским народом" не достигалась. А так как такое положение вещей "не соответствует ни интересам государства, ни достоинству русского языка, как языка государственного, которому должно быть отведено подобающее место во всякой школе", то признавалось необходимым издание новых правил. Задача начальной инородческой школы, по мнению Кассо, состоит "не в одном лишь сообщении необходимых знаний, но и в приобщении подрастающих поколений инородцев к общей гражданской жизни их отечества". Таким образом, во главу всего дела просвещения откровенно ставилась чисто политическая русификаторская задача с ее своеобразными методами, приводившими на практике к разгрому просвещения.

Присмотримся ближе к отдельным фактам из истории борьбы крымских татар за просветительное дело, борьбы продолжавшейся вплоть до февральской революции 1917 года. Впрочем, и великая революция, как увидим ниже, не освободила еще татар от влияния темных сил, ведущих по-прежнему борьбу с ненавистным им мусульманским просвещением и культурой.

Глава 2.
Препятствия к открытию новых и расширению старых школ

Перед нами дело таврического губернского правления "по прошению уполномоченных общества мусульман казанских татар города Симферополя о разрешении построить им мектебе и разрешить собрать добровольные пожертвования". Такое прошение подано было в июне 1912 года на имя таврического губернатора: уполномоченные общества, объясняя губернатору необходимость открытия начальной школы для детей казанских татар, просили разрешение на ее открытие и производство в пользу нее сбора добровольных пожертвований до суммы, необходимой для постройки здания училища. Кроме того, сообщалось, что общество вошло в соглашение с одним из землевладельцев по поводу приобретения участка земли под здание школы.

Надо полагать, что прошение явилось результатом продолжительного и подробного обсуждения татарами этого вопроса, так как в нем детально излагались не только мотивы ходатайства, но и способы проведения в жизнь поставленной цели.

Подача прошения вызвала распоряжение о дознании через полицию о числе семейств казанских татар, проживающих в Симферополе, и числе детей школьного возраста; затребованы были даже сведения об учебниках, по которым предполагается вести обучение. По-видимому, полицейские сведения считались в глазах губернатора более достоверными, чем сведения, сообщаемые выборными общества казанских татар.

Сведения, добытые через полицию, только подкрепили данные, представленные татарами. Семейств казанских татар оказалось более чем считали сами татары, число казанцев доходило до 250 душ, а число детей школьного возраста достигало 60-70 человек.

После засвидетельствования таврическим магометанским духовным правлением, что, по просмотру учебников, оно убедилось в чисто конфессиональном характере будущего мектебе, временно исполняющий должность губернатора вице-губернатор Массальский представил прошение министру внутренних дел с заключением, что с его стороны к разрешению сбора денег на постройку в Симферополе "конфессионального мектебе препятствий не встречается". Участие местной власти в просветительном деле не шло, таким образом, далее "не имения препятствий", да и то на открытие только школы конфессионального типа, так как светская школа в глазах начальства представлялась крамольной.

Но даже и эта, столь скромная "заботливость" губернской администрации оказалась чрезмерной. Департамент духовных дел строго разъяснил "либеральному" вице-губернатору, не имевшему, очевидно, навыков губернаторского управления, что производство добровольных пожертвований "допускается лишь по особым уважениям и, в частности, только учреждениям, которые должны служить потребностям значительных групп населения" и, что, в данном случае, дело идет "лишь о постройке здания обыкновенной конфессиональной школы" и притом предназначенной "даже не для всего магометанского населения". Кроме того, по мнению департамента, мектебе должны открываться непременно при мечетях.

Как трогательно директор департамента г-н Менкин заботился об общественных делах и религиозных нуждах мусульман! Само собою, разумеется, в его глазах открытие маленького мектебе отнюдь не могло служить "уважительной" причиной к разрешению денежного сбора и не являлось делом, в котором были заинтересованы "значительные группы населения".

Впрочем, департаменту духовных дел надоело в пространном письме развивать формальную казуистику и, в конце доверительного послания на имя таврического губернатора графа Апраксина, он откровенно разъяснил, что "казанские татары, как известно, представляют собой передовой элемент российского мусульманства в отрицательном смысле этого слова, а потому возможно опасаться, что в предполагаемой к устройству школе преподавание будет вестись в направлении, не отвечающем русской государственности".

Приводя эти соображения, департамент требовал нового заключения губернатора. Граф Апраксин конфиденциальным письмом на имя директора департамента духовных дел поспешил немедленно засвидетельствовать свою солидарность с взглядами департамента, находил ходатайство татар не заслуживающим удовлетворения и просил таковое отклонить.

Так окончилась "революционная" затея казанских татар. Также бесполезными оказались их дальнейшие ходатайства о выдаче ссуды из вакуфного капитала на постройку мектебе. Не увенчались успехом и всеподданнейшее их о том же прошение. Во всех инстанциях ходатайства казанского общества оставлялись без последствий, о чем уполномоченные татар аккуратно получали соответствующие объявления через полицию. Из переписок видно, что в декабре 1914 года, то есть через два года после возбуждения ходатайства об открытии мектебе, дело казанских татар нисколько не продвинулось вперед.

В 1909 году российское правительство закрыло все мектебе-руштие.

Татарское общество все же не могло отказаться от попыток восстановить мектебе-руштие в тех или иных формах. Одна из таких попыток сделана была в Симферополе.

Здесь инициативу в этом деле взяло в свои руки симферопольское общество пособия бедным мусульманам. В ноябре 1910 года чрезвычайное общее собрание этого общества возбудило ходатайство перед губернатором о разрешении открыть в Симферополе медресе, взамен закрытого мектебе-руштие.

Местным губернским начальством было затребовано по этому поводу заключение как директора народных училищ, так и магометанского духовного правления.

Мнение по этому поводу директора народных училищ чрезвычайно любопытно и характерно. Прежде всего, директор усматривал, что медресе должно находиться "не только в ведении, но и в заведовании магометанского духовного правления", а никак не симферопольского общества пособия бедным мусульманам; медресе должно носить строго конфессиональный характер и русский язык должен преподаваться обязательно и при том за счет магометанского общества с подчинением русского класса инспекции народных училищ. Директор вообще находил, что симферопольское общество вовсе не в праве возбуждать ходатайство об открытии учебных заведений, т. к. вопрос этот не предусмотрен уставом общества. Директор опасался, чтобы проектируемое медресе, находясь в заведовании названного общества, потеряло бы конфессиональный характер и приблизилось бы к типу закрытых мектебе-руштие. Учебное начальство считало, поэтому, полезным обусловить открытие медресе тем, что "в случае, если в медресе будут преподаваться общеобразовательные предметы на татарском или на турецком языках, оно немедленно закрывается".

Словом, отношение дирекции просвещения к ходатайству общества было явно отрицательное и полно всяких опасений и даже запугиваний. Так представитель высшей губернской власти, специально призванный по должности служить просвещению, отнесся к светлому начинанию татарского общества.

Даже губернское правление и то не шло так далеко, как директор народных училищ. Вообще, будучи согласным с мнением директора и лишь развив формальные условия (например, непременное ограничение числа учителей медресе назначением одного лишь миодариса, согласно указания Министерства Внутренних Дел), губернское правление, вопреки мнению директора Маргаритова, нашло, что, хотя в уставе общества для пособия бедным мусульманам нет прямого указания на право открытия обществом магометанских учебных заведений, но такое открытие медресе не противоречит общему смыслу закона. Насколько губернское правление оказалось либеральнее директора народных училищ! Право, можно заподозрить почтенное учреждение в желании помочь татарскому обществу. Условия, поставленные местной властью, были столь тягостны и ограничительны для свободы преподавания, что общество от открытия просимого медресе отказалось.

Вот еще дело, ярко рисующее правительственную политику по вопросу об открытии новых татарских учебных заведений.

В феврале 1912 года таврический Муфтий обратился к местному губернатору с ходатайством о разрешении созвать в г. Симферополь съезд для обсуждения вопроса об открытии в Крыму магометанских духовных семинарий. На съезд Муфтий имел в виду пригласить нескольких мулл, уездных казиев, земских общественных деятелей-татар, учителей и членов мусульманского благотворительного общества.

Муфтий действовал открыто, никаких политических целей не преследовал, а участниками съезда являлись лица, занимающие в Крыму определенное служебное и общественное положение. Список лиц, приглашенных Муфтием на съезд, был приложен к ходатайству.

Исполняющий должность губернатора, сделав распоряжение о собрании сведений о политической благонадежности участников предполагаемого совещания, не взял, однако, на себя смелость разрешить вопрос о съезде, он испрашивал указаний Министра Внутренних Дел. По отзыву вице-губернатора Масальского, в совещании должны были принять участие местные мусульмане-дворяне, землевладельцы, зажиточные поселяне и магометанское духовенство. В общем, вице-губернатор, по-видимому, склонялся к мысли о возможности разрешения созыва совещания при условии допущения лиц политически благонадежных. Открытие магометанских духовных семинарий признавалось им желательным, но не по мотивам увеличения рассадников просвещения среди татар, а по чисто политическим соображениям. Открытие семинарий признавалось полезным потому, что учителя, выпускаемые семинариями, послужили бы противовесом татарам-учителям, получавшим образование за границей и действовавшим на молодежь в смысле панисламизма. Наконец, по традиционным принципам, губернское начальство полагало, что семинарии должны быть открыты не иначе как за счет самого татарского населения.

Из имеющегося в деле секретного отношения департамента духовных дел на имя департамента народного просвещения от 27 февраля 1912 года можно выяснить, каково было отношение правящих сфер к открытию учебных заведений для мусульман. Инициатор симферопольского съезда Муфтий имел, по мнению департамента, скрытую задачу "учреждения в Крыму семинарий общеобразовательного типа для подготовки из магометан преподавателей научных предметов в так называемых новометодных мусульманских школах, а не вероучителей".

Как оказывается, "в практике" Министерства Внутренних Дел установился следующий "общий взгляд" на вопрос об учебных заведениях у иноверцев, вполне разделяемый также и междуведомственным совещанием, созванным при Министерстве Народного Просвещения для решения школьных вопросов инородцев. Министерство Внутренних Дел, признавая "допустимым" существование специальных вероучительских школ, в то же время возражало против учреждения для "отдельных групп иноверцев, а тем менее инородцев, особых инородческих школ различных категорий". "Основанием для такой точки зрения явились", сообщал департамент, "те соображения, что инородческие учебные заведения общеобразовательного типа, не вызываясь потребностями культа и нося религиозно-национальный характер, подчеркивали бы исключительно обособленность той или другой группы населения от общегосударственной культуры".

Что же касается инородческих учительских семинарий, то мы узнаем, что образованное в 1910 году при Министерстве Внутренних Дел "Особое совещание по выработке мер для противодействия татарско-мусульманскому влиянию в Приволжском крае", рассмотрело этот вопрос "всесторонне". Особое совещание также нашло, что учительские семинарии "содействовали бы не объединению, а разобщению инородцев с русской народностью, нежелательному в интересах русской государственности".

Таврический губернатор граф Апраксин, ознакомившись с представлением своего временного заместителя вице-губернатора Масальского-Кошуро, немедленно просил Министра Внутренних Дел представление его по вопросу об открытии магометанских духовных семинарий "оставить без движения", впредь до получения личного представления по тому же вопросу.

Губернаторское представление на имя Министра последовало в конце мая 1912 года. Граф Апраксин допускал открытие магометанской духовной семинарии только при условиях: подчинения семинарии Министерствам Внутренних Дел или Народного Просвещения, содержания ее не на средства "каких-либо общественных организаций", а на средства вакуфа и исключительно религиозного содержания программы преподавания, с утверждением последней Правительством.

Что же касается ходатайства Муфтия, то разрешение созыва съезда губернатор не признавал возможным "ни под каким видом". Школьный съезд так и не состоялся.

Каковы же официальные сведения о степени политической благонадежности предполагаемых участников съезда? Исчерпывающие сведения по этому вопросу были доставлены в канцелярию губернатора уездными исправниками, полицеймейстерами, и жандармскими чинами различных районов Крыма.

Сведения, представленные этими должностными лицами, представляют собою curriculum vitae, со дня рождения каждого из тех лиц о коих возникла переписка. Почти все ответы сводятся к тому, что лица, сведения о которых собирались "в политической неблагонадежности не замечались, поведения, образа жизни и нравственных качеств хороших, под судом и следствием не состояли и ни в чем предосудительном замечены не были".

Неблагоприятный отзыв, основанный не на фактах, а на субъективном убеждении, дает помощник начальника таврического губернского жандармского управления полковник Леус. Относительно всех предполагаемых участников съезда г. Леус доносил, что "в делах вверенной мне канцелярии не имеется сведений, ясно компрометирующих их политическую благонадежность", но о пяти лицах, в том числе об Исмаиле-Мурзе Гаспринском, полковник Леус сообщал, что к нему поступили сведения, "не проверенные, однако, формальным порядком, заставляющие сомневаться, чтобы голос их при обсуждении вопроса об открытии в Таврической губернии магометанских духовных семинарий, был подан в пользу мероприятий, согласованных с общеимперскими интересами".

Конечно, опытный жандарм не ошибался, так как взгляд этих татарских общественных деятелей вряд ли совпадал бы с традиционными "общими взглядами" и "исконными принципами" Министерств - Внутренних Дел и Народного Просвещения.

Если правительство относилось враждебно, а в лучшем случае, с полным равнодушием к проекту открытия новых учебных заведений, то таково же было его отношение и к расширению существовавших татарских школ. Так, например, в 1914 году миодорис деревни Даир-Тав-Даир обратился в Министерство Внутренних Дел с ходатайством о выдаче ему из общественных вакуфных сумм 15,5 тысяч рублей на постройку нового здания для медресе.

Преподавание в этом медресе шло весьма успешно: кроме миодориса, обучение в медресе велось еще двумя его помощниками. В медресе обучалось 66 учеников или сохт; курс обучения проходился в течение шести лет и, так как имелось в виду довести курс до полного объема, т.е. до обучения в течение 12 лет, как это было в других школах, то потребовалась постройка нового здания.

Лишь только ходатайство миодориса дошло до центрального ведомства, оттуда немедленно последовал тревожный запрос о том, является ли Даирское медресе "конфессиональным в строгом значении этого слова и не приняло ли оно характер так называемых новометодных, приближающихся к общеобразовательным школам".

Сведения, представленные губернатором Лавриновским в департамент духовных дел, оказались крайне неблагоприятными для медресе. Оказывается, училище носило чисто крамольный характер, вышло из узких рамок и, по мнению губернатора, являлось потому нетерпимым. По собранным данным, к ужасу и негодованию губернатора, в медресе велось преподавание татарского языка и арифметики, при том на родном языке, хотя, нужно заметить, арифметика изучалась в мектебе, т. е. в школах низшего типа, откуда ученики поступали в медресе.

Губернатор находил, что "непосредственного отношения к области религии оба они (т. е. арифметика и татарский язык) не имеют, а способствуют лишь общему развитию учащихся". Изучение современной татарской литературы, по мнению просвещенного администратора, "несомненно ведет к тому, что сохты проникаются идеями панисламизма, объединения всех тюрко-татарских племен в одно мусульманское целое на почве не только религии, но и общего для всех образования". Доказательством всему этому служит то, что в медресе изучается изданная в Казани книга "Ильми лисан татары", которая имеет чисто образовательный характер, так как по содержанию своему представляет теорию татарской словесности, дающей понятие о разных видах поэтической и прозаической речи, о драме, трагедии и комедии. К негодованию губернатора, распространение этой книги является "показателем просветительной деятельности казанских мусульман, распространяемой и на крымских татар".

По всем этим соображениям, губернатор приходил к заключению, что Даирское медресе относится к разряду "национализированной мусульманской школы, угрожающей русской государственности" и просил ходатайство миодориса оставить без удовлетворения. Попутно он просил ускорить разрешение вопроса о переходе мусульманских школ в ведение Министерства Народного Просвещения. Одновременно с донесением по начальству, губернатор предписал таврическому магометанскому духовному правлению "немедленно принять меры к тому, чтобы Даирское медресе возвратилось к типу конфессионального учебного заведения" и "изъять из оного книгу "Ильми лисан татары".

Духовное правление сейчас же донесло, что предписание губернатора относительно Даирского медресе "исполнено в точности". Что же касается ходатайства о получении Даирским обществом вспомоществования из вакуфных (иначе народно-татарских) средств на постройку здания медресе, то нечего и говорить, что оно было отклонено во всех инстанциях.

Какой энергией и силой духа надо было обладать татарам, чтобы вести бесконечные и безрезультатные хлопоты по школьным делам!

Глава 3.
Борьба с новометодными мектебе

Направление деятельности руководящих кругов татарского общества за последние десятилетия в Крыму характеризуется сильным стремлением к поднятию в народе просвещения.

Так как открывать новые школы было делом невозможным, по крайней мере, до революционного движения 1905 года, то усилия мусульманских общественных деятелей направлялись по пути усовершенствования постановки учебного дела в существовавших мектебе. В этом отношении принимались меры к реорганизации мектебе путем улучшения методов преподавания, расширения учебных программ, введения в употребление новых учебников, а также пополнения состава учителей людьми, вполне отвечающими своей профессии, т. е. лицами, получившими достаточное образование и обладавшими необходимым умственным кругозором.

Все эти мероприятия, как и следовало, ожидать, не только не встречали поддержки правительства, но напротив того, как местные, так и центральные власти в полном согласии друг с другом прибегали к всевозможным приемам для того, чтобы свести на нет всю огромною культурную работу татарской интеллигенции и, по крайней мере, не допустить усиления распространения среди мусульман просвещения.

Одною из главнейших задач, которую себе ставила инспекция народных училищ в Крыму, состояла в том, чтобы прибрать в свои руки все мектебе, сохранить их чисто конфессиональный характер и не допускать преподавания в них общеобразовательных предметов.

Русские школы для инородцев, как мы отметили, не имели никакого успеха среди татар: это мы видели из приведённых выше статистических данных. Такой плачевный результат русской школьной политики был совершенно очевиден, об этом губернаторы неоднократно доносили начальству. Так, например, всеподданнейший отчет таврического губернатора за 1902 год свидетельствует, что "татары благодаря распространенным предрассудкам и нетерпимости избегают посещать школу с русским преподавательским языком". Разумеется, губернатор, констатируя это явление, не постеснялся всю неудовлетворительность постановки школьного дела отнести за счет "предрассудков и нетерпимости татар".

Но не в этом дело, здесь важно отметить, что местная власть была вполне осведомлена об истинном положении школьного вопроса и все-таки, несмотря на это, сознательно принимала все меры к организованному походу против мектебе, лишая тем татар единственного, можно сказать, источника распространения просвещения.

Из дела канцелярии таврического губернатора за 1908 год, возникшего "по отношению директора народных училищ Таврической губернии о неутверждённых в Таврической губернии мектебе", мы можем видеть с какой энергией работала в этом духе инспекция народных училищ. Все те мектебе, которые превратились в общеобразовательные начальные училища, признавались директором народных училищ Маргаритовым "нелегальными". Таких преступных мектебе директор насчитал в одном только Феодосийском уезде 116.

Инспекцию народных училищ более всего возмущало, что в этих мектебе преподаются "и такие общеобразовательные предметы, как грамматика, арифметика, геометрия, история и география". По-видимому, культурные русские педагоги считали изучение этих элементарных предметов привилегией какой угодно национальности, но только не татарской.

С чувством возмущения директор народных училищ сообщал губернатору, что такие общеобразовательные мектебе пользуются "большим сочувствием среди татарской интеллигенции и более или менее развитых и зажиточных татар".

Дирекцию особенно возмущала продуктивная деятельность керченского магометанского благотворительного общества, содержавшего на свои средства 10 мектебе: особенно не нравился председатель этого общества Байтулаев, открывший в дер. Сараймин на свои средства мектебе. Несмотря на то, что учителя в этом медресе были русскоподдаными, все же дирекция брала их под сильное подозрение, так как они являлись воспитанниками выписанного Байтулаевым из Константинополя какого-то турецкого офицера: последний подготовил молодых людей к педагогической деятельности, при чем ознакомил их с более усовершенствованным методом преподавания грамоты - звуковым, какой, кстати сказать, и принят теперь во всех новометодных медресе.

Надо полагать, что преподавание по звуковому методу также относилось в глазах дирекции училищ к запретным плодам, недоступным для татар. Благами этого изобретения, во всяком случае, не должны были пользоваться татары.

Вообще, директор училищ находил деятельность Байтулаева по насаждению грамотности между татарскими детьми вредною. Питая исключительную слабость и любовь к мусульманскому духовенству, директору училищ особенно не понравилась просьба председателя общества о назначении в сарайминское медресе вероучителем светского лица, каковую просьбу Байтулаев мотивировал косностью местного духовенства, так как последнему преподавание географии, истории и арифметики приходилось "не по душе".

Как наивен был этот татарский общественный деятель, обратившийся к директору народных училищ с откровенным и искренним письмом. Как верил он в обоснованность своего ходатайства и в теплый отклик и помощь высшего представителя ведомства просвещения, которого вместе с тем он приглашал "сделать честь присутствовать на экзаменах" в сарайминском мектебе.

По сообщению директора народных училищ, большинство мектебе приняли характер общеобразовательных учебных заведений по образцу католических, армянских, караимских, еврейских и прочих с той лишь разницей, что преподавание всех предметов ведется на татарском языке, и что заведения эти находятся вне всякого контроля. Чтобы искоренить такое "безответственное положение", являющееся "привилегией" татар и "вредное для государственного порядка", директор народных училищ предлагал ряд решительных мер.

Прежде всего, по проекту директора, "самовольное" открытие мектебе должно было быть запрещено, а из существующих школы-мектебе конфессионального характера должны были быть отданы под опеку магометанского духовного правления, а крамольные новометодные мектебе, т. е. такие, в которых преподавались "не только Коран, но и история и география и прочее" должны были быть либо закрыты, либо превращены в русско-татарские школы.

Так просто и прямолинейно, разрешалась вся школьная проблема.

Вопросы об ограничении татарского просвещения, поднятые по инициативе директора народных училищ, вызвали обширную переписку. Возник громадный обмен бумаг между губернатором, попечителем одесского учебного округа, таврическим магометанским духовным правлением, губернским правлением и, наконец, Министерством.

Отметим взгляд магометанского духовного правления: оно осторожно пыталось оправдать существование в Крыму "нелегальных мектебе" и сообщало, что "мектебе" существуют с "давних времен", что многие мусульманские общества "за давностью времени не могут установить факта разрешения", что некоторые "мектебе" существуют "в помещениях, специально для этого выстроенных", и т. д. Правление обещало все такие "мектебе", функционировавшие без разрешения, взять в свое ведение; что же касается злосчастных учителей, то имелось в виду "узаконить их права преподавания".

Что же касается мектебе нового типа, т. е. новометодных, то духовное правление признавало, что согласно действующим законам, оно "никаких мер против их незаконного существования принять не может" и что, характерно подчеркнуть, меры, предложенные директором народных училищ, оно нашло "вполне правильными".

К каким практическим результатам привела вся эта переписка, выясняется из дела таврического губернского правления за 1908 год "по заявлению жителей дер. Дерекой Ялтинского уезда о передаче мектебе их деревни против их желания в ведение Министерства Народного Просвещения".

Татарская деревня отлично понимала, к каким пагубным последствиям для школьного дела ведет переход мектебе в ведение Министерства. Это означало бы уничтожение облегченных методов преподавания, сокращение учебных программ, изъятие необходимых учебников, сведение до минимума преподавания родного языка, изгнание лучших учителей и т. д. Вот почему жители деревни Дерекой обратились в октябре 1908 года к таврическому губернатору с ходатайством об отмене распоряжения о передаче приходского начального мектебе в ведение Министерства. Опасения дерекойских сельчан за разрушение недавно только упорядоченного мектебе, были настолько велики, что хатип этой деревни Аджи Афуз Мустафа Амет обратился по телеграфу с таким же ходатайством к Председателю Совета Министров.

Из возникшей переписки выяснилось, что распоряжение о Дерекойском мектебе основывалось на общем, изданным с одобрения попечителя одесского учебного округа, циркулярном предписании директора народных училищ на имя инспекторов народных училищ от 17 сентября 1908 года. Циркуляр этот требовал предложить содержателям новометодных мектебе ходатайствовать о преобразовании их по правилам 1906-1907 годов. В случае несогласия содержателей мектебе на эти условия, инспекторам предлагалось ходатайствовать "о закрытии мектебе, как незаконно существующих".

Реакционный циркуляр шел так далеко, что даже проникнутая духом полного пренебрежения к интересам татар губернская администрация признала необходимым при представлении сведений изложить, как историю вопроса, так и все вызвавшие издание циркуляра мотивы. Эти мотивы были почерпнуты директором народных училищ во мнениях подведомственных ему инспекторов, а также отдельных чинов полиции, как, например евпаторийского уездного исправника, засвидетельствовавшего, что учителя в мектебе "исключительно являются эмиссарами турецкого правительства и обязательно проповедниками панисламизма".

Что же касается инспекторов народных училищ, то, например, симферопольский инспектор, доносил, что преподаватели в мектебе мугаллимы "главным образом фанатизируют юношество и пропагандируют исламизм, этим самым, быть может, действуют против государственного строя. Вообще мугаллимы - нежелательный элемент в деревнях".

Но "зло" появившееся среди татар, не ограничивалось только новометодными мектебе. По мнению директора народных училищ, "у татар явилась мысль о мектебе-руштие с целью насаждения татарской и мусульманской культуры и с целью подорвать значение симферопольской татарской учительской школы и татарских министерских училищ. Сделать им это не удалось, но, во всяком случае, для русского государства не может быть пользы от такого типа школы". Директор находил, что от "этих школ и от турок-учителей не может быть для русского государства ничего, кроме вреда, ибо мектебе-руштие являются рассадниками мусульманской культуры и в частности культуры турецкой". Отсюда делался вывод о необходимости закрытия этих татарских школ или преобразования их в русско-татарские школы. Таковы были те соображения, которые вызывали циркуляр от 17-го сентября 1908 года.

Все эти соображения были в дословном виде преподнесены центральному ведомству духовных исповеданий, нашедшему, по-видимому, полное удовлетворение в энергичной и полезной деятельности агентов русского просвещения на местах, так как не только не последовала отмена распоряжений губернской администрации, но, напротив, усилились репрессии, дошедшие вскоре до кульминационного пункта, когда были закрыты и разгромлены последние рассадники просвещения в Крыму.

Относясь крайне сочувственно ко всем местным мероприятиям, департамент духовных дел сам часто проявлял инициативу по школьному вопросу, присылая на имя таврического губернатора те или иные руководящие указания или запросы, дававшие ясное представление о направлении политики центральной власти. Мы воспроизводим один из тревожных запросов департамента по поводу Фотисальской магометанской школы, принявшей, по сообщению ялтинской газеты "Русская Ривьера", вредное направление в виду того, что местный старший эфенди мечети не считал необходимым посещение учениками мектебе русских классов. Как, вероятно, было приятно Министерству иметь в Крыму, помимо учебной инспекции, еще идейных борцов с мусульманским просвещением в лице издателей газеты, избравших Крым для русификаторских целей.

Боязнь общественности являлась характерной чертой русского управления. Что произошло бы в случае допущения общества в дело организации школьного дела? Разумеется, полная ломка традиционной политики русского правительства и разрушение тех китайских стен, которыми власть старалась отделить инородческое население от просвещения и культуры.

Малейшая попытка общественных сил так или иначе влиять на постановку школьного дела вызывала министерские и губернаторские расследования на местах, обширную переписку и ряд мер по пресечению крамольных начал.

В 1914 году, как выясняется из дела губернского правления, "по отношению департамента духовных дел о сообщении сведений о карасубазарском приходском мектебе", департамент предписал таврическому губернатору произвести расследование, в виду заметки в газете "Каспий", о том, что Карасубазарское благотворительное общество постановило принять в свое ведение приходские мектебе. Из дела, между прочим, узнаем, что существовавшее в Карасубазаре, в приходе Ильдрымь, мектебе было закрыто магометанским духовным правлением "до утверждения учителей".

Общество этого прихода постановило ходатайствовать об открытии мектебе и принятии содержания его, как и нескольких других мектебе, на средства мусульманского благотворительного общества. Это, конечно, не означало, что мектебе переходят "в ведение" благотворительного общества, о чем сообщала заметка в газете. Об истинном положении дела вице-губернатор камер-юнкер Дьяченко и донес Министерству к утешению департамента духовных дел.

Мы подходим теперь к одному из интереснейших дел недавнего прошлого, а именно к делу 1914 года канцелярии таврического губернатора под характерным заголовком "о стремлении мусульман к преобразованию татарских мектебе и медресе в общеобразовательные школы". Дело начинается доверительным письмом Министра Внутренних Дел Маклакова на имя таврического губернатора. Письмо, чернила которого еще не высохли, представляет собою кристализованное отражение всей политики русского правительства по мусульманскому школьному вопросу.

Министерское послание прежде всего констатирует огромный интерес мусульманства к школьному делу. Но не с чувством удовлетворения сообщает об этом Министр. Напротив, письмо сквозит нотами сожаления, а местами слышится голос возмущения: "Состоявшийся в 1906 году в г. Нижнем Новгороде мусульманский съезд", читаем мы, "показал с достаточной ясностью, как много внимания уделяют прогрессивные элементы российского мусульманства своему школьному делу и какое они придают значение… Доказательством тому служит современная мусульманская периодическая печать, уделяющая много места обсуждению и всестороннему освещению школьного вопроса". Да и вообще, независимо от событий последних дней, Министерство находит, что "в течение последних десятилетий среди населяющих Империю мусульман, главным образом в губерниях Поволжья, стало наблюдаться движение, направленное к преобразованию и реорганизации магометанских конфессиональных школ (мектебе и медресе). Движение это нашло выражение не только в применении в означенных школах улучшенных методов обучения, но и в расширении их программ путем введения преподавания общеобразовательных предметов".

Само собой разумеется, что такого рода культурное движение мусульманства, по мнению Министерства, является крайне вредным государственным явлением.

И действительно Министерство находит, что мусульмане желают сделать "школу орудием объединения мусульман на почве религиозно-национальной, обособления их в ущерб интересам русской государственности", что школа "насаждает в своих питомцах национальный и мусульманский дух" и, что развитие школьного дела среди мусульман ведет лишь к сплочению мусульман, так как "будущее татарства, тюркства и мусульманства формируется в мусульманских школах".

Отметив рост школьного движения, Министерство указывает, что положение не безнадежно, так как "пока нет достаточных оснований утверждать, что школьное движение проникло в более или менее значительной мере в народные массы". Все же, по признанию правящих кругов, школьное движение "несомненно, делает успехи, благодаря энергии его сторонников". Отмечая, что "к сожалению, на местах далеко не везде обращено было должное внимание на происходящую в мусульманской среде просветительную эволюцию", министр приходит к мысли "о необходимости безотлагательного, по возможности, принятия правительственных мер, направленных к своевременному предотвращению вредных последствий национализации мусульманской школы, угрожающих интересам русской государственности".

Письмо дает по этому поводу ряд предписаний и указаний. Прежде всего, обращается внимание на некоторые, допущенные администрацией, ошибки. Так, органы местной власти не оказывали должного внимания консервативным представителям мусульманского духовенства. Эти последние, как справедливо отмечает циркуляр, противодействуя открытию новометодных школ и "склонные видеть во всяком новшестве, касающемся мектебе и медресе, не только отступление от священных традиций предков, но и нарушение велений самого основателя магометанской религии, … сами того не сознавая, являются союзниками властей в борьбе с нежелательной, с государственной точки зрения, национализацией мусульманской школы".

Затем Министерство, возмущаясь фактом допущения администрацией одной из губерний Поволжья "многолюдного съезда мулл и светских лиц для обсуждения разного рода школьных вопросов", предписывает губернатору на будущее время не позволять таких съездов, предоставляя их разрешение Министерству Внутренних Дел. Далее, Министерство, желая располагать фактическим материалом для выработки общих мер по борьбе с национализацией школьного дела, предписывает губернатору сообщить, "по доверительном" сношении с местными органами учебного ведомства, ряд сведений о числе школ и учащихся, о преподавателях, об учебниках, программах, о том, "с чьего разрешения открыты те или иные школы" и прочее.

Донесение губернатора на имя Министра Внутренних Дел выпукло рисует взгляд местных властей на постановку школьного дела. Здесь лишний раз перечисляются известные нам "дефекты" мектебе: "нелегальность" их положения, туркофильский персонал учителей, допущение преподавания по турецким учебникам и преподавания в школах правописания татарского языка, истории ислама "и даже арифметики".

Истинно сокрушаясь, что "мектебе остается в своей мусульманской исключительности, служа интересам только мусульманства", губернатор видит выход из создавшегося тяжелого положения в усилении контроля над мусульманскими школами, путем передачи их в ведение Министерства и назначения особого инспектора инородческих школ в Крыму. Песня нового губернатора, как видим, осталась все той же.

В том же деле мы находим и другие не менее интересные переписки.

Посмотрим, какие вопросы возбудил директор народных училищ, действовавший уже не только от своего имени, но выражавший пожелания совещания инспекторов народных училищ крымских уездов, состоявшегося в феврале 1914 года.

Нам, прежде всего, кажется странным вмешательство учебной инспекции в дело постановки школьного дела в мектебе, так как последние подведомственны по закону только духовному правлению. Даже губернатор и тот усомнился в компетенции инспекции по этому вопросу, и, как видим из дела, запросил об этом директора народных училищ, на что получил чрезвычайно туманный ответ.

Конечно, совещание признало новометодные мектебе "вредными для государственных интересов". Установив это непреложное положение, совещание вынесло ряд пожеланий. Прежде всего, педагоги ходатайствовали о регламентации учебных программ мектебе в смысле сокращения предметов преподавания. Особенно вознегодовало совещание по поводу обучения детей арифметике.

"Курс начальной арифметики", сообщает директор, "по мнению совещания, не должен изучаться в мектебе, а может быть допущено лишь устное изучение первоначальному счету". Не меньшее внимание совещание уделило турецким учебникам. Совещание высказало пожелание, чтобы вопрос о книгах, по коим уже ведется обучение, был пересмотрен духовным правлением, а на будущее время был установлен порядок предварительного рассмотрения книг в особой комиссии, учрежденной при дирекции народных училищ. "Что касается книг турецкого издания, то", - пишет директор, - "совещание признало, что из таковых книг магометанским духовным правлением могут быть одобряемы к употреблению в мектебе лишь издания Корана и Ильм-хал (учебник по вероучению и нравоучению), остальные же книги должны быть русского издания".

Еще более любопытными являются пожелания совещания относительно программы для мектебе, утвержденной в 1908-1909 гг. духовным правлением. Совещание признало необходимым изменить программу "в тех пунктах, которые не соответствуют государственным интересам".

Изменения эти сводились к следующему. Из программы должен был быть исключен пункт, дозволявший назначать кроме учителя и помощников к нему. В этом пожелании сказалась боязнь ослабить влияние на дело преподавания косного и консервативного мусульманского духовенства. Далее подлежали исключению определение продолжительности курса, производство экзаменов, отметки в журналах, о переходе учеников в следующее отделение, выдача по окончании курса свидетельств и даже указание, что учение ведется по программе.

Мы не имеем под рукой протоколов совещания, но полагаем, что пожелание об исключении указанных пунктов было вызвано желанием инспекторов дезорганизовать мектебе, ввести хаос во внутреннем распорядке школьной жизни, уничтожить юридическую силу окончания того или иного числа классов и так далее. Затем должен был быть исключен пункт, гласящий, что "преподавание ведется по новому способу и по новейшим учебникам". Этот пункт, очевидно, достаточно намозолил глаза русских педагогов, равно как и следующий параграф о том, что в мектебе преподаются в числе прочих предметов, "начальная арифметика и история Ислама". Эти последние предметы должны были быть, по мнению совещания, исключены из одобренной духовным правлением программы. Проявив такую нетерпимость к начальной арифметике и истории Ислама, совещание очень милостиво отнеслось к предмету "толкование персидских слов", который вошел в проект программы, составленной совещанием.

Наконец, совещание пожелало исключить пункт о том, что русский язык в мектебе не преподается, и ввести новый пункт, согласно которому учебники одобрялись духовным правлением, по соглашению с комиссией по рассмотрению книг на татарском языке. Если бы перед нами не лежали подлинные документы творчества русских чиновников ведомства Народного Просвещения, мы бы им не поверили - до того они проникнуты ненавистью к просвещению и пренебрежением к интересам подвластного населения. Теперь, имея перед собою документ о коллективной деятельности русских чиновников, мы воочию видим, какой громадный след должны были оставить эти люди в деле духовного искалечения татарского народа.

Дальнейшая переписка дела касается беспрерывных домогательств со стороны дирекции народных училищ об изъятии из мектебе учебников, изданных в Стамбуле. В этом направлении наблюдается форменная охота за каждой азбукой, начальной хрестоматией и так далее. Основываясь на фактах обучения по турецким учебникам, как директор, так и попечитель одесского учебного округа требовали закрытия целого ряда мектебе. Особенная настойчивость была проявлена к закрытию двух мектебе в г. Карасубазаре, содержавшихся на средства мусульманского благотворительного общества.

Всем известно, как был беден мусульманский мир России школьными учебниками на тюркском языке. Полное изъятие турецких учебников повело бы почти, что к невозможности вести дальнейшее преподавание в начальных школах; губернатор и тот поставлен был перед необходимостью указать на это обстоятельство, как дирекции, так и учебному округу.

Дело заканчивается перепиской, возникшей в конце 1915 года по поводу условий выдачи разрешений на открытие новых мектебе и медресе. Домогательства директора народных училищ о том, чтобы новые мектебе и медресе разрешались к открытию, если только будут состоять при них учителя русского языка, нанимаемые за счет мусульманского общества, шли так далеко и так были необоснованны с точки зрения даже русских законов, что губернатору ничего не осталось, как указать на невозможность их исполнения.

Глава 4.
Разгром мектебе-руштие

Мы упомянули выше, что с 1905 года, т. е. с того момента, когда несколько ослабли путы, связывающие инородческое население, мусульманские общественные организации в Крыму приступили к интенсивной созидательной работе в школьной области. Немедленно были упорядочены и расширены программы во многих мектебе.

Наряду с этим, некоторые мектебе были превращены в школы повышенного типа, так называемые мектебе-руштие, имевшие целью подготовку учителей. Такие мектебе-руштие появились в г. Симферополе, Бахчисарае, Карасубазаре и Евпатории, и дер. Сараймине. Судьба этих учебных заведений еще более печальна, чем судьба новометодных мектебе, вынужденных, в конце концов, подчиняясь требованиям местной администрации, ограничить свои программы конфессиональными рамками, уволить лучших учителей и так далее.

Низведение мектебе-руштие до уровня духовных мектебе внесло бы настолько резкие изменения в принятые программы, что сделало бы неосуществимой поставленную цель - подготовки учителей. Вот почему татарские общества под давлением ультимативных условий губернского учебного начальства принуждены были закрывать мектебе-руштие, выжидая более благоприятного времени для продолжения культурного начинания.

Дело таврического губернского правления за 1908 год "по отношению департамента духовных дел иностранных исповеданий о доставлении сведений относительно магометанского училища мектебе-руштие в г. Симферополе" выпукло рисует историю тех злоключений, которые выпали на долю этих учебных заведений.

Дело начинается грозным конфиденциальным письмом Министра Внутренних Дел Столыпина на имя таврического губернатора. Министр требовал "безотлагательно", (словно дело шло о предотвращении народного бедствия), доставить ему сведения и объяснения по поводу существовавшего в г. Симферополе мектебе-руштие. Запрос был основан на данных, сообщенных Шефу Жандармов Министром Народного Просвещения.

К негодованию Министра, никем неразрешенное мектебе-руштие не только функционировало, но и успело хозяйственно окрепнуть - завести собственное здание и прочее. Между тем, "обстроившееся", как выражается Министр, училище далеко не удовлетворяло правительственным взглядам, желавшим, чтобы вся система школ ограничивалась бы "вероисповедными магометанскими училищами, состоящими при мечетях, находящимися в непосредственном заведовании мулл и имеющими целью религиозно-нравственное воспитание юношества в духе магометанской веры".

Министр находил, что "те особенности, которыми выделяется вновь возникшее учебное заведение из общего ряда мусульманских школ, такого свойства, которое требует особенного и бдительного внимания со стороны правительственной власти, призванной строго следить за тем, чтобы новые течения в жизни населения, и в частности, инородческой его части, своевременно направлялись бы самою властью в определенное русло".

Письмо вызвало среди губернской администрации настоящую панику. Сейчас же полетели предписания в симферопольское мусульманское благотворительное общество, в магометанское духовное правление и в другие учреждения. Сведения требовались "экстренно", ответы необходимо было дать "сегодня же".

Как оказывается, мектебе-руштие, хотя и не получило разрешения на свое открытие, но выстроило здание с разрешения губернского правления и получило даже высочайшее соизволение на суду из вакуфного капитала. Эти обстоятельства давали губернской администрации солидное оправдание существованию мектебе-руштие; к тому же в 1905 году на открытии мектебе присутствовало губернское начальство.

Для смягчения гнева начальства губернатор, помимо изложенных сведений, сообщал Министерству о принятых учебной дирекцией мерах к легализации мектебе и установлению за ним контроля и в подтверждение сослался на мнение по этому вопросу попечителя одесского учебного округа Щербакова. Последний, оказывается, был против "экстренных мер" к закрытию мектебе, он являлся сторонником проведения этих мер постепенно, после того, как будет сделана попытка подчинить мектебе ведомству Народного Просвещения.

Однако попечитель округа приходил к постепенности в проведении этих мер не потому, что желал оттяжкой вопроса сохранить мектебе и уберечь их от неминуемого разрушения, а по совершенно иным мотивам. По словам попечителя, "закрыть школы не трудно, но немедленно появятся новые такие же школы". Окружное учебное начальство боялось, таким образом, появления новых школ или перехода их на нелегальное положение. Только это обстоятельство заставляло попечителя рекомендовать другие средства, более длительные, но как он выражался, более "радикальные".

Вот какими соображениями вызвана была гуманная на первый взгляд политика попечителя учебного округа. Оказывается, жертвы были намечены, но хищник прибегал к более хитрым приемам для овладения ими.

Тем не менее, губернатор покорно испрашивал указаний как ему поступить: следовать ли иезуитской политики попечителя или принять "самостоятельные соответствующие меры". На этот раз, то есть в 1908 г. гроза пронеслась мимо, и губернатор получил указание действовать в согласии с попечителем округа.

Между тем, 5 декабря 1908 года под председательством губернатора и при участии попечителя учебного округа состоялось совещание о татарских начальных училищах в Крыму. К участию в совещании были приглашены, помимо губернского предводителя дворянства, более "талантливые" из инспекторов училищ и, кроме того, епархиальный противомусульманский миссионер священник, о. Николай Саркин, участие которого в совещании в глазах председателя могло, по всей вероятности, принести особую пользу в деле усовершенствования постановки школьного дела татар. Надо только удивляться, как среди участников съезда мы не нашли жандармских чинов и полицейских исправников, которыми, как мы видели выше, неоднократно давались авторитетные заключения по школьным вопросам. Для отвода глаз, к участию в совещании было приглашено несколько земцев-татар.

При своем составе и при той незначительной роли, какая была предоставлена на съезде татарам, совещание пришло к заключению, что мектебе-руштие не позже 1 февраля 1909 года должны быть введены в рамки правил 1907 года об инородческих школах, а в случае неподчинения этим правилам, должны быть закрыты. Иначе говоря, принят был план, взлелеянный учебной дирекцией.

Не останавливаясь здесь на мнениях отдельных участников совещания, приведем только слова, сказанные на совещании Исмаиль - мурзой Гаспринским: "Школы руштие нелегальны", говорил Гаспринский, "но, как убедилось, вероятно, учебное начальство, они не были открыты злонамеренно. Школу татары не могли оформить, но эта вина их извиняема… Мы вовсе не желаем уклоняться от контроля, но опасаемся, чтобы контроль не отбил у населения охоты и стремления к учению". Такими словами закончил свою речь популярный татарский общественный деятель. Он принужден был защищать своих единомышленников от обвинения в злонамеренности.

Добрые, преданные обществу труженики, обвиненные русской властью чуть ли не в преступлении! Вас оценит татарский народ и будет прославлять Ваши имена.

Постановления, вынесенные совещанием 5 декабря 1908 года послужили поводом к ряду настойчивых требований директора народных училищ о приведении их в исполнение. В феврале 1909 года директор училищ писал губернатору, что пять существующих мектебе-руштие следует закрыть теперь же, так как нет надежды на принятие ими правил 1907 года. Директор не желал даже дождаться окончания учебного года и считал закрытие школ к 1 июня, т. е. оттяжку в четыре месяца, допустимой лишь, в крайнем случае.

Благодаря предположенному Министерством Внутренних Дел общему законодательному пересмотру вопроса о мусульманах и постоянному обиванию делегатами крымских татар порогов Министерства со своими неизменными просьбами о пощаде татарских школ, мектебе-руштие кое-как дотянули свое существование до середины 1909 года. В июне этого года департамент духовных дел вновь указал губернатору, что в лице мектебе-руштие "правительство имеет перед собою совершенно новое течение среди крымского мусульманского населения и это течение серьезно озабочивает г. Министра". "Не подлежит сомнению", сообщал директор департамента Харузин, "что изложенное явление не представляется свойственным только Таврической губернии. Напротив того, Министерство располагает конкретными данными, доказывающими, что подобное помянутому явление характеризуется общим направлением среди мусульманского населения России, например, в Поволжье и даже в Средней Азии. Поэтому оно заслуживает серьезного внимания".

Между прочим, департамент лицемерно заявлял, что "удовлетворение справедливых требований магометанского населения входит, конечно, в обязанность правительства", но тут же добавлял, что, однако, "идя по пути этого удовлетворения, правительство никоим образом не может отказаться от исконных принципов: постепенного направления инородцев и в частности мусульман по пути культурного единения с Россией".

Мы увидим ниже из финала, постигшего мектебе-руштие, каких ужасных жертв стоило крымскому мусульманскому населению стремление русского правительства к достижению "исконных принципов".

Итак, вновь дамоклов меч поднялся над мектебе-руштие. Вновь Министерство требовало подробных сведений и мотивированного заключения губернской администрации. В ответ на запрос департамента, таврический губернатор сообщил о необходимости подчинения мектебе-руштие контролю магометанского духовного правления, утверждения учителей дирекций народных училищ и так далее.

Вопрос опять не получил окончательного разрешения.

Из дела видно, что 7 февраля 1910 года под председательством директора училищ опять состоялось совещание по вопросу о конфессиональных мектебе и мектебе-руштие в Крыму. На этом совещании ничего нового не говорилось. Совещание открылось пространной речью директора училищ Маргаритова, напомнившего об "исконных принципах". Вот выписка заключительной части совещания по поводу конфессиональных мектебе:

"Совещание, признавая присутствие в Крыму учителей-турок весьма нежелательным, высказалось против применения к ним репрессивных мер, так как это, по мнению совещания, могло бы вызвать в населении сочувствие к гонимым и остановить естественный процесс изгнания их самим населением и замены их местными учителями-татарами".

В другом месте протокол совещания выясняет, в чем состоит главный вред, приносимый учителями турками - он заключается в следующем: "турецко-подданные преподаватели вообще нежелательны, к тому же преподают кроме магометанского вероучения, предметы общеобразовательные (арифметику, географию)".

По поводу мектебе-руштие съезд постановил в случае несогласия содержателей школ подчиниться правилам 1907 года, просить губернатора о закрытии школ с 1 июля 1910 года.

Решения совещания нашли себе деятельную поддержку в лице дирекции народных училищ, неоднократно просившей губернатора привести их в исполнение. 18 мая того же года под председательством попечителя одесского учебного округа опять происходило совещание по поводу мектебе-руштие. Совещание 18 мая пришло к тем же выводам, что и ряд предыдущих совещаний.

Наконец, 19 июня 1910 года по тому же беспокойному вопросу состоялось еще одно совещание. Председательствующий на совещании губернатор Новицкий высказал, в присутствии представителей от мусульман, свой взгляд вполне прямолинейно: "Изучение истории, калифата и султаната - это балласт", сказал он, "загромождающий головы детей, которые должны стараться стать русскими гражданами".

Не менее откровенно высказался и член Государственной Думы Измаил-мурза Муфтий-Заде. Он сказал, что уполномочен татарским обществом заявить совещанию о том, что существующие мектебе-руштие будут закрыты и что общество не согласно на передачу их в ведение Министерства Народного Просвещения, которое в течение 40 лет решительно ничего не сделало для просвещения татарского населения.

Совещание признало, что к началу учебного года, т. е. к 1 октября 1910 года, все мектебе-руштие должны перейти в ведение Министерства и, кроме того, в крайне незначительной степени изменило программу преподавания, установленную знаменитыми правилами 1907 года. На этот раз дирекцией народных училищ были приняты решительные меры. Ультиматумы, предъявленные содержателям мектебе-руштие, возымели свое действие. Из отношения директора училищ на имя губернатора от 3 ноября 1910 года видно, что в сентябре месяце закрылось мектебе-руштие в г. Симферополе, а вслед за ним закрылись мектебе-руштие в г. Бахчисарае, Карасубазаре и Евпатории.

К концу 1910 года функционировало лишь одно мектебе-руштие в дер. Сараймине. Отмечая отрицательные стороны этой школы, а именно, что там "кроме магометанского вероучения преподается грамматика татарского языка по книжке Гаспринского, арифметика, имеется книга для чтения ("книга для детей") Гаспринского, при чем содержание книги не духовного характера", директор народных училищ с чувством удовлетворения сообщил губернатору, что программа сарайминского мектебе-руштие по сравнению с той, какая была в предыдущие годы, сильно сокращена. Далее, по сообщению директора, состав учащихся в этой школе также изменился "вместо прежних 16-20 летних юношей, ныне обучаются там отроки в возрасте 13-14 лет". В виду таких блестящих результатов, директор дал заключение, что сарайминское мектебе-руштие можно не закрывать.

Таврический губернатор Новицкий немедленно сообщил департаменту духовных дел о таких отрадных явлениях и, по-видимому, не довольствуясь закрытием четырех мектебе-руштие, испрашивал указаний Министерства, - надлежит ли закрыть последнюю из оставшихся школ этого типа, т. е. сарайминское мектебе-руштие.

Департамент духовных дел в феврале 1911 г. уведомил губернатора, что, "в виду предстоящего в самом непродолжительном времени рассмотрения Советом Министров общего вопроса о мерах противодействия панисламскому и пантюркскому влиянию среди мусульманского населения… в настоящее время не представляется соответственным предявлять требование о закрытии сарайминского мектебе-руштие". Последний очаг света продолжал гореть, но в Петрограде и в Симферополе русскими властями делалось все возможное, чтобы затушить и этот затерявшийся в полях Феодосийского уезда едва теплившийся огонек.

Глава 5.
Противодействие земским татарским школам

Русское правительство считало мектебе и медресе учебными заведениями, развивающими национальное самосознание татар. Такого рода опасение было положено в основу всей политики в отношении этих школ. Однако, и другие школы для татар окружались не меньшим недоверием.

Как видно из переписки, находящейся в деле канцелярии таврического губернатора 1910 года "по отношению департамента духовных дел о доставлении сведений о преподавании в земских мусульманских школах", департамент сильно встревожился дошедшими до него сведениями, что земские школы "не менее, чем мектебе и медресе, способствуют развитию у мусульман национального самосознания" и предписал губернатору проверить эти сведения для доклада Министру Внутренних Дел.

По этому поводу губернатором были запрошены директор народных училищ и все полицейские власти, от последних поступили очень интересные сведения.

Следует отметить, что как губернатор, так и сама полиция считали вмешательство полицейских властей в школьную жизнь вполне нормальным и естественным явлением. Уездные исправники представили в своих рапортах сведения о программах школ, учебниках и преподавателях, вместе со своими мнениями по поводу надлежащей постановки школьного дела. Большинство исправников высказалось в том смысле, что явления, указывавшего бы на то, что земские школы развивают у мусульман национальное самосознание, "не замечалось". Некоторые исправники, касаясь программ преподавания, донесли, что за школами ими будет на будущее время установлено "строжайшее наблюдение".

Каких верных и надежных союзников нашло себе ведомство Министерства Народного Просвещения в лице полицейских властей!

Большой и обстоятельный материал, касающийся земских школ, был представлен губернатору учебной дирекцией. Как и всегда вопрос был исследован с той же глубиной, приведены были те же положения и сделаны обычные выводы.

Полемизируя с мнением инспекторов народных училищ Феодосийско-Керченского района и Перекопского уезда, не находившими, чтобы земские школы поднимали национальное самосознание татар, директор народных училищ, подчеркнув "вредную" деятельность земских школ, пришел к заключению, что эти школы никак не могут быть полезны для русской государственности.

Недостатки школ этого типа те же: туркофильский состав учителей, малое число уроков на русском языке, преподавание на татарском языке географии, истории и арифметики, употребление учебников, изданных в Стамбуле и так далее.

Доклад знакомит нас с тем, какие меры были приняты дирекцией для искоренения "зла". Мы узнаем о перемещении, в виде репрессии, недостаточно энергичного инспектора народных училищ Ялтинского уезда, об увольнении учителей, увеличении числа уроков на русском языке с одной третьей и одной четвертой до половины общего числа уроков. Для усиления контроля администрации, как директор народных училищ, так и губернатор, считали необходимым введение института особых инспекторов, "сведущих в татарском языке и мусульманском вероучении", и непременное изъятие земских училищ из ведения училищных советов с передачей их в непосредственное ведение губернской дирекции народных училищ.

Для чего, спрашивается, инспектор инородческих школ должен был быть сведущим не только в татарском языке, но и в мусульманском вероучении? Несомненно, имелось в виду установить правительственный контроль за преподаванием в школах шариата. Здесь такой инспектор властно разрешал бы вопросы о том, в каком объеме необходимо преподавать правила Корана и с какими догмами религии дозволено знакомить детей.

Очевидно, только сложность и медленность работы огромного русского бюрократического аппарата и попытка в 1913-1914 годах систематизировать и реформировать все законодательство о мусульманах вообще, помешали осуществлению ходатайств губернатора и учебного начальства.

Глава 6.
Отрицательное отношение к курсам для взрослых татар

Если русская правительственная власть относилась отрицательно к открытию новых учебных заведений для детей мусульман, если оно подвергало разгрому мектебе и медресе, в коих училось подрастающее поколение, то вполне естественно, всякие начинания к распространению просвещения среди взрослых татар должны были вызывать у администрации недоверие и противодействие.

Действительно, мы видим, что открытию курсов для взрослых татар ставились громадные препятствия, а функционировавшие по тем или иным основаниям курсы либо закрывались губернской администрацией, либо существовали в крайне тяжелой атмосфере сыска и наблюдения со стороны правительственной учебной инспекции.

Одно из дел 1911 года губернаторской канцелярии рисует нам административную практику по отношению к таким курсам. Переписка касается курсов, существовавших при начальных училищах Симферопольского уезда.

Отношение директора народных училищ излагает те условия, каким должны удовлетворять курсы по циркулярному распоряжению Министерства Народного Просвещения от 3-го апреля 1907 года. Прежде всего, ведение курсов должно быть поручено "лицам благонадежным по удостоверению местной администрации и самые курсы могут быть открываемы в местностях, где наблюдение за ними представляется вполне обеспеченным". Кроме того, в 1911 году последовало распоряжение Министерства, согласно которому выдаче разрешения на открытие курсов непременно должно предшествовать "удостоверение местной администрации о благонадежности учредителей курсов". Поэтому-то директор народных училищ сообщил губернатору, что "открывать курсы в селениях возможно лишь с крайней осторожностью, именно в том лишь случае, если наблюдение за ними представляется вполне обеспеченным".

Так как инспектор народных училищ Симферопольского уезда в течение учебного года не успел посетить все имеющиеся в уезде курсы, то директор просто на просто просил губернатора предложить закрыть те курсы или уроки для взрослых при начальных училищах "наблюдение за коими недостаточно обеспечено". Директор прилагал к своему ходатайству список курсов и уроков для взрослых. Так, русская правительственная учебная администрация работала на пользу просвещения мусульман.

Как же относилась местная власть к разрешению на открытие таких курсов? Красноречивый ответ дает нам другое дело канцелярии губернатора.

В 1912 году инспектор народных училищ Ялтинского уезда просил губернатора сообщить, не встречает ли он препятствий к открытию курсов для взрослых татар в нескольких пунктах уезда. Между прочим, испрашивалось разрешение на открытие курсов в дер. Дерекое с приглашением в качестве учителя Хафиза Тынчерова.

Ялтинский исправник дал вполне благоприятный отзыв о политической благонадежности Тынчерова, но начальник севастопольского жандармского управления, сообщая, что в делах жандармского управления не имеется неблагоприятных сведений о Тынчерове, счел нужным, ссылаясь на "сведения непроверенные в формальном порядке", сообщить, что Тынчеров посещал в 1907 году в гор. Алупке митинги, сочувствовал революционному движению и принадлежал к конституционно-демократической партии.

Начальник губернии не счел возможным разрешить открытие курсов в Дерекое. Заботливый администратор ревностно оберегал татарскую деревню от татарских учителей.

Глава 7.
Гонения на татарских учителей. Обыски, аресты и высылки

Русское правительство всегда считало учителей турецко-подданных элементом особенно вредным в политическом отношении. Правительство было уверено, что турки-учителя способствуют развитию среди крымских татар панисламистских идей, поднятию национального самосознания и распространению сепаратистских стремлений. Поэтому отношение власти к этим учителям было самое жестокое и беспощадное.

Надо заметить, что в Крыму подавляющий процент учителей турецко-подданных состоял из крымских татар, отцы и деды которых вынуждены, были покинуть родину. Однако, независимо от их происхождения, турецко-подданые подвергались гонениям, лишались права состоять учителями, массами высылались из Крыма.

Так как в задачи русской власти вовсе не входило насаждение просвещения среди татарского населения, а напротив того, борьба с малейшим стремлением татар к умственному и нравственному подъему, то неудивительно, что она относилась совершенно безразлично к последствиям массового удаления из школ учителей. А последствия эти были ужасающими: целый ряд мектебе должен был закрыться за отсутствием учителей. Народ лишался и того незначительного количества учебных заведений, которое он чудом уберег от всех политических невзгод и испытаний.

Итак, целым рядом распоряжений центральной власти, при деятельной работе учебной инспекции и местной полиции и содействии магометанского духовного правления, покорно исполнявшего предписания губернской администрации, сотни учителей были изгнаны из сельских и городских мектебе. Дело таврического губернского правления 1911 года "по прошениям турецко-подданых о предоставлении им должностей учителей в мектебе", дает нам картину этой разрушительной политики правительства.

Разумеется, дело далеко не обнимает всех случаев удаления учителей. Мы находим переписки по прошениям тех из удаленных учителей, которые наивно верили в справедливое разрешение губернским начальством горькой судьбы, как их самих, так и татарских детей, лишавшихся возможности продолжать учение. Мы наталкиваемся лишь на отдельные факты, так как подавляющая масса изгоняемых учителей, вполне сознательно относившаяся к правительственным мероприятиям, считала совершенно бесполезным и бессмысленным взывать к справедливости - история их отцов и дедов-эмигрантов была слишком красноречива.

Итак, обратимся к некоторым только фактам 1911 года.

В г. Симферополе из трех мектебе были удалены трое учителей. Деды этих учителей эмигрировали из Крыма в Турцию; отец одного из учителей родился в Крыму, а отец другого состоял в течение 25 лет учителем и муэззином в одном из приходов Крыма. Два учителя сами родились в Крыму и все трое учились в крымских мектебе и медресе и до удаления учительствовали в течение весьма продолжительного времени. Один учитель, например, преподавал более 11 лет.

Как только учителя были удалены, все три медресе в Симферополе закрылись, и на улице оказалось до 200 татарских детей. Несмотря на это и поддержку со стороны симферопольского мусульманского благотворительного общества, просьбы учителей о разрешении хотя бы временно впредь до утверждения их в российсокм подданстве, преподавать в мектебе были оставлены губернским начальством без последствий.

Далее мы встречаем ряд прошений уполномоченных сельских приходов о возвращении учителей; уполномоченные заявляли, что с удалением учителей мектебе закрылись. Так, вынуждено было прекратить действие мектебе в дер. Демерджи Ялтинского уезда - здесь 100 детей осталось за бортом школы.

По той же причине перестало функционировать мектебе в дер. Акмонай Феодосийского уезда, откуда был смещен учитель, крымский уроженец, обучавший детей более 10 лет. Та же печальная участь постигла и мектебе в дер. Искут Ялтинского уезда. Отсюда был устранен крымский татарин, учительствовавший в деревне 12 лет.

Просьбы, как целых обществ, так и отдельных учителей ни к чему не привели. Не увенчалось успехом и ходатайство о том же члена Государственной Думы от крымского татарского населения И. Муфти-Заде.

Чтобы уберечь как-либо свои школы, сельские общества прибегали к такому приему: разрешение на право преподавания мектебе испрашивалось на имя местного муллы, который оказывался подставным лицом, так как преподавание велось другим учителем. Министерство Народного Просвещения умело, однако, бороться и с этим явлением. Для этого устраивались внезапные облавы. Учителя застигались "на месте преступления", после чего следовали увольнения, административные кары и так далее.

Дело того же губернского правления за 1912 год "о том, что в г. Бахчисарае в мектебе и медресе преподают турецко-подданные", повествует об одной такой "ревизии", в которой приняли участие вице-директор департамента духовных дел, директор народных училищ и другой министерский чиновник. Эта троица неожиданно налетела в Бахчисарае на мектебе в приходе Исми-Хан и поймала "на месте преступления" некоего слепца Афуза с сыном Джафаром, оба числились по документам турецко-подданными и поэтому преподавали "незаконно".

По поводу этой ревизии возникла большая переписка, так как местный мулла, уездный кадий, инспектор народных училищ и духовное правление так или иначе старались найти какие-либо оправдания в свою пользу. По сообщению кадия, учение в мектебе Исми-Хан долгое время не совершалось за неимением преподавателя, инспектор же народных училищ сообщал, что слепец Афуз, специальность коего состоит в чтении наизусть Корана и молитв у изголовья больных, вовсе не состоит учителем и очутился в мектебе совершенно случайно. С этим никак не мог согласиться директор народных училищ, утверждавший, что во время ревизии "прибежавший имам прихода "Исми-Хан", лишь числившийся учителем мектебе, совершенно растерялся"; помимо того, директор располагал об этом мектебе агентурными сведениями.

Мы нисколько не сомневаемся, что местный имам "растерялся", так как из опыта должен был знать, что прибытие в мектебе русской учебной администрации ничего хорошего не предвещало; не сомневаемся и в том, что нищий слепец действительно обучал детей. На каких учителях татарское общество могло остановить свой выбор, если правительство вовсе не заботилось о снабжении мектебе учительским персоналом? Спасибо нищему слепцу, научившему детей правилам шариата. Будучи в лохмотьях, с пламенной верой в сердце, хоть он бросил детям крупицу знания.

Наряду с устранением и недопущением на учительские должности турецко-подданных, местная администрация принимала тщательные меры к политической фильтровке татар учителей русско-подданных. Многочисленные ходатайства магометанского духовного правления и уполномоченных сельских и благотворительных обществ о допущении к занятию учительских должностей тех или иных лиц пестрят лаконической резолюцией губернатора "отклонить".

В борьбе с народным просвещением власть местная шла очень часто дальше центральной. Так, таврический губернатор Лавриновский возбудил в 1914 году вопрос о недопущении к педагогической деятельности вообще всех русско-подданых татар, получивших богословское образование за границей. По-видимому, за свою инициативу и административные таланты Лавриновский получил приглашение участвовать в тайно созываемом при Министерстве Внутренних Дел совещании по мусульманским делам. На совещании, имевшем своею основной задачей "обеспечение интересов русской государственности", должен был председательствовать товарищ министра Золотарев, а в его отсутствии никто иной, как пресловутый директор департамента духовных дел Менкин. В виду пребывания в Крыму государя императора, губернатор не мог принять участие в совещании и на запрос департамента рекомендовал в качестве члена совещания вице-губернатора камер-юнкера Дьяченко "которому", как писал губернатор, "известен взгляд мой на мусульманский вопрос и который со мной солидарен".

Губернатор рекомендовал департаменту и заместителя Муфтия, - последний также приглашался на съезд, но конечно, специально только по вопросу о штатах таврического магометанского духовного правления, что и было подчеркнуто. Оказывается, заболевшего Муфтия мог заместить "единственно" хатип дер. Теберти, надо полагать, также солидарный во взглядах с губернатором, как и камер-юнкер Дьяченко.

Всем известно, какую громадную роль играют в деревне народные учителя. Деятельность этих лиц никогда не ограничивается исключительно только обучением детей. Учитель принимает участие во всех сторонах жизни деревни, он занимается общественными делами и неизменно является советником по всем вопросам, касающимся дел сельского общества. Обыкновенно учитель выписывает газету, входит, так сказать, в общение с внешним миром, бывает в городе, поддерживает связь со своими коллегами. Во всех вопросах, особенно политических, он ориентируется скорее, нежели крестьянин. Вот почему сельский учитель пользуется в деревне особым авторитетом. К его голосу прислушиваются с особенным вниманием, и на разрешение мирских дел он имеет большое влияние.

Все эти обстоятельства всегда учитывались российским правительством. Сельские учителя постоянно подвергались обыскам, арестам и высылкам. Этими мерами русская власть надеялась дезорганизовать деревню, лишить ее особенно полезных культурных работников и того влияния, какое могли оказывать учителя в деле поднятия национального самосознания и достижения политических целей, наиболее соответствующих татарским интересам.

В канцелярии таврического губернатора за каждый год последних десятилетий имелись по различным районам Крыма особые дела под заглавием "об обысках, арестах и высылках, по политическим делам"; и каждое из них пестрит переписками, касающимися татарских учителей.

Но что характернее всего, так это деятельное участие в гонениях на учителей со стороны русской учебной дирекции. Для примера приведем переписку об учителе Мен-Сеит Джемилеве. Как инспектор народных училищ Керчь-Еникальского округа, так и директор народных училищ, особенно старались политически скомпрометировать этого устраненного преподавателя министерского татарского училища. Джемилеву приписывалось особенно вредное влияние на татарских учителей. Поэтому директор просил губернатора о высылке его из Крыма.

Из агентурных сведений жандармского управления мы узнаем, что инкриминировалось в вину Джемилеву: он был знаком с лицом, заподозренном в революционной деятельности, и при выборах в Государственную Думу агитировал в пользу социал-демократических кандидатов. Все эти сведения оказались совершенно достаточными, чтобы уволить Джемилева от должности учителя, а затем выслать из Крыма в административном порядке.

Особенно много обысков и арестов среди учителей было произведено в 1910-1911 годах. Крымские татары отлично помнят эти нашествия и ночные облавы русской жандармерии. Жандармы шли только на один огонек, светившийся в деревенской темноте. Они неизменно вторгались в избу сельского учителя, а весьма часто обыскивали и школы.

В 1910 году в г. Симферополе у целого ряда татар были произведены обыски. Между прочим, обыску подвергся и учитель татарской школы Кемерджалов. При обыске не было найдено ничего компрометирующего. Не удовольствовавшись этим, жандармское управление, действуя по особой программе, произвело обыск в мектебе-руштие, содержимом на средства мусульманского благотворительного общества.

В том же году были произведены массовые обыски на южном побережье Крыма. Здесь среди татар было обнаружено политическое сообщество под наименованием "Совесть". Сообщество имело чисто просветительский характер и объединяло, главным образом, татарских учителей. Один из них учитель-журналист Асан-Сабри Айвазов произнес, по агентурным данным полиции, в г. Алуште речь, в которой проводил мысль, что ближайшая задача мусульман "отстаивать всеми мерами и не разрешать закрывать турецкие политические школы, так как окончившие таковые могут принести большую пользу татарам". Произнесение речи по школьному вопросу произвело целый переполох среди местной администрации. Конечно, немедленно были применены обычные в таких случаях полицейские репрессии. Наряду с учителем Айвазовым репрессия постигла и учителя дер. Корбекли - Мустафу Курт-Заде.

При однообразном направлении политики российского правительства, неудивительно, что и мелкие чины полиции проявляли на местах известную самостоятельность и инициативу в разных школьных вопросах. В деле губернского правления за 1911 год встречается случай, когда уездный исправник самовольно приостановил вручение миодорису Тав-Даирского медресе указа об утверждении его в должности, ссылаясь на какие-то "неблагоприятные сведения, компрометирующие миодориса в политическом отношении". Как отрадно было русской администрации иметь столь тонко дрессированных полицейских чиновников, действовавших при исполнении своих обязанностей, не механически, а с особой вдумчивостью!

Передавая в 1911 году управление Таврической губернией графу Апраксину, и. д. губернатора Масальский коснулся, конечно, и злополучного мусульманского школьного вопроса. Стремление татар к просвещению было истолковано г. Масальским как противогосударственное движение. Упомянув про мектебе и медресе и о татарских учителях, Масальский сейчас же отметил, что в последнее время обнаружена "среди татарского населения преступная турецкая пропаганда, преимущественно выходцев из Турции, исследуемая ныне при губернском жандармском управлении и вообще заслуживающая особого внимания администрации". Так поучал вице-губернатор нового начальника губернии.

Глава 8.
Борьба с татарскими просветительными обществами

Несомненно, что появившиеся после революции 1905 года просветительские общества и союзы содействовали поднятию национального самосознания, а вместе с тем и росту просвещения среди мусульман.

Куцая русская конституция, устроившая, с изданием 4 марта 1906 года временных правил об обществах и союзах, маленькую отдушину против напора общественных сил, все же дала мусульманам возможность открыть ряд таких полезных обществ. Однако правительственная политика всего после революционного времени характеризуется стремлением если не отнять, то по возможности ограничить возможность пользоваться "дарованными" свободами.

С яркой попыткой такого рода мы встречаемся в 1910 году. В одном из дел таврического губернского по делам об обществах и союзах присутствия оказался Столыпинский циркуляр, который суммировал всю послереволюционную политику русской власти и вплоть до великой революции 1917 года являлся руководством для всех центральных и местных учреждений и агентов власти.

Циркуляр отмечает, что с изданием упомянутых выше правил "среди инородческих элементов, населяющих Россию, стало наблюдаться особое движение к культурно-просветительскому развитию отдельных народностей на почве узкого национально-политического самосознания". Это движение и способствовало нарождению целого ряда обществ имеющих целью объединение инородческих элементов на почве их "исключительно национальных интересов". Такие общества по разъяснению Правительствующего Сената (в ряде решений 1908-1909 годов) признавались "угрожающими общественному спокойствию и безопасности".

Министр, находя учреждение таких обществ "недопустимым", предписывал губернатору "при обсуждении в губернаторском присутствии вопроса о регистрации инородческих обществ входить в рассмотрение, не преследует ли общество целей исключительного служения национальным интересам"; в этих случаях надлежало "неукоснительно отказывать в регистрации их уставов". Помимо того, циркуляр требовал тщательного ознакомления губернской администрации с деятельностью уже существующих инородческих обществ для возбуждения "в подлежащих случаях" вопроса об их закрытии.

Расследование о действующих в Крыму обществах обнаружило, что имеющиеся в Крыму мусульманские благотворительные и просветительные общества вовсе не преследуют исключительно национальных интересов. Поэтому существующие в 1910 году в Крыму татарские общества не были закрыты, но можно с уверенностью сказать, что циркуляр послужил основанием к отклонению целого ряда ходатайств о регистрации новых мусульманских культурно-просветительских обществ.⁶

Перейдем к делу таврического губернского по делам об обществах присутствия за 1913 год "о регистрации устава общества содержания медресе в дер. Акчора Перекопского уезда".

Устав этого просветительного общества был зарегистрирован установленным порядком 2 апреля 1913 года. Само собою, разумеется, что при той войне, какую вело правительство с мектебе и медресе, существование общества, материально питавшего медресе, было более чем неугодно Министерству. Департамент духовных дел, от наблюдения которого не ускользало ни одно инородческое общество, деятельно занялось судьбою Акчорского общества.

В ноябре 1915 года департамент сумел добиться указа Сената об отмене регистрации Акчорского общества. Сенат, в угоду Министерству Внутренних Дел, разъяснил, что "общество содержания медресе в дер. Акчора" должно быть признанно преследующим религиозные цели и по аналогии с подобным же разъяснением Сената, состоявшимся 13 марта 1912 года, отменил постановление таврического присутствия о регистрации общества. На основании этого решения общество попадало под опеку департамента духовных исповеданий.

В декабре 1915 года департамент сообщил губернатору для исполнения копию решения Сената, а в марте 1916 года, обеспокоенный молчанием местной администрации, просил ускорить сообщение отзыва по делу Акчорского медресе. 25 апреля начальник губернии лаконически уведомил Министерство, что "общество для содержания медресе в дер. Акчора" уже закрыто.

Из приложенной к делу справки видно, что общество к 1 января 1916 года имело капитал в 1988 руб. 01 коп., а в 1915 году получило в дар два здания, возведенные на усадьбе медресе. Содержание же медресе было обеспечено доходами с 120 десятин земли, пожертвованных магометанскому духовному правлению. Вот с какой заботой и любовью относилось татарское население к своей школе.

Не слезами ли горечи и обиды должны были обливаться сердца Акчорских крестьян после правительственных мероприятий?

Глава 9.
Гонения на печатное слово

Из предыдущей части нашей книги мы видели, в какие жестокие условия попадала татарская печать.⁷ Мы познакомились с тем, каким цензурным стеснениям подвергались те немногочисленные органы татарской печати, которые появились в Крыму после 1905 года, когда в роли цензоров татарской печати являлись, между прочим, православные священники, действовавшие с полного одобрения высшей православной духовной власти.

Что в этом удивительного, если для разрешения школьных дел губернской администрацией приглашался противомусульманский миссионер?

Печатая официальную переписку по поводу издания в 1906 году в г. Карасубазаре газеты "Ватань Хадими", мы лишний раз покажем, каких невероятных усилий и какого терпения стоили хлопоты о разрешении издавать газету. Вопрос получал разрешения не ранее, как через полгода, после чего цензура калечила общественную мысль так, как это было угодно различным состоящим при губернаторе чиновникам особых поручений.

Разумеется, цензоры особенно зорко выбрасывали все то, что касалось улучшения школьного дела. Иллюстрацией может послужить случай, когда военный цензор не пропустил в газете "Терджиман" обсуждения такого важного для крымских татар вопроса, как улучшение учебного дела в бахчисарайском Зынджырлы-медрессе.

Помимо этого принимались всевозможные меры к недопущению поступления в Крым газет из других мест России. Почти все мусульманские газеты, издающиеся в Поволжье, на Кавказе, в Петрограде, по специальным секретным циркулярам главного управления по делам печати не допускались к обращению в Крыму при чем екземпляр мусульманских газет задерживались в почтово-телеграфных конторах.

Меры по недопущению к обращению среди сельского населения мусульманских газет облекались особой тайной. Одним из секретных циркуляров 1913 года губернатор предлагал земским начальникам "меры эти проводить лично и без огласки, никому не поручая ни хранение переписки по этому вопросу, ни переписывание представлений". Зато наряду с этим земским начальникам предписывалось распространять посылаемые в изобилии в деревни газеты и журналы истиннорусского направления вроде "Сельского вестника" и "Родной старины".

Не лучше дело обстояло и с книжной литературой.

Изъятие книг из обращения среди татар служило любимым занятием администрации. Это составляло исконную задачу русского управления. В самом деле, из предыдущей части нашего труда мы познакомились с такими фактами, как массовое изъятие в 1833 году у татарского населения всех книг и рукописей и торжественное сожжение их в Симферополе в присутствии Муфтия и губернатора. Даже найденная у губернского секретаря копия с выписей из какой-то предсказательной книги и та создает целое государственной важности дело, в котором тщательно разбирается в 1833 году евпаторийский земский суд.

Те же методы применялись и в XX веке. Каждое появлявшееся на книжном рынке литературное произведение, правдиво освещавшее мусульманский вопрос, неизменно попадало в "алфавитный указатель списка книгам и брошюрам, арест на коих утвержден судебными установлениями" и быстро изымалось из обращения.

Заслуживает внимания история с брошюрой, составленной членом перекопской земской управы Асан-беем Чергеевым под заглавием "Эшит, мевта не севлеюр" ("Слушай, что говорит мертвец"). Автор брошюры, повествовавший устами восставшего из гроба мертвеца, о несчастиях и нищете крымского народа, разоренного установлением в Крыму русской власти, подвергся целому ряду обысков, после чего против него было возбуждено уголовное дело. Тщетно автор пытался найти заступничество у своего бывшего учителя - инспектора народных училищ Хасабова. Учитель, входивший в тесные отношения с жандармским управлением, лишь усугубил тяжелое положение своего бывшего ученика.

Особую бдительность правительство проявляло по отношению к литературе, получавшейся из заграницы. В 1912 г. департамент полиции уделил много внимания воззванию группы мусульман в Германии, протестовавших против вооруженного нападения Италии на Оттоманскую Империю.

Наряду с изъятием литературы русская администрация вела борьбу с различными библиотечными обществами и с открытием книжных магазинов. Ходатайство группы татарских общественных деятелей об учреждении в Бахчисарае библиотечного общества поставило на ноги все губернское начальство, усмотревшее повидимому в этом начинании панисламистскую затею. По крайней мере, как это ни странно, но лидер крымских татарских реакционеров Сулейман-Мурза Крымтаев и выдающийся вождь прогрессивной части крымского мусульманства Исмаил-Мурза Гаспринский одинаково обвиняются в принадлежности "не только к конституционной демократической партии…, но и весьма видном участии в преступной деятельности местной панисламистской организации".

Что же касается татарских книжных магазинов, то так как появление каждого из них не могло не содействовать культурному движению населения, губернское начальство принимало все меры к отклонению ходатайств об их открытии. В 1914 г. губернатор Лавриновский, несмотря даже на отсутствие препятствий со стороны бахчисарайского полицмейстера, пресек такую попытку, сделанную поселянином Сеитом-Сулейманом Сеит-Мустафой. Прошение его об открытии книжного магазина в г. Симферополе было отклонено⁸.

В архив канцелярии елисаветпольского губернатора мы обнаружили циркуляр департамента полиции, который является весьма характерным для русской правительственной политики, всегда враждебной делу просвещения. Циркуляр этот, изданный в 1900 году, находится в деле под красноречивым заголовком "О литературе издаваемой мусульманским населением, грозящей расшатать весь многовековой уклад жизни мусульманского населения русского государства".

Поводом к изданию циркуляра и рассылке его послужили "новые веяния", появившиеся в татарской литературе в связи с составлением крымским татарином Исмаилом-мурзой Гаспринским учебника татарской грамоты по европейской звуковой системе.

В чем же конкретно выразилось стремление сторонников новых веяний? Ответ на этот вопрос мы находим в самом циркуляре.

"Сторонники новых веяний", читаем мы, "призывают татарское население России к образованию, приобретению практических знаний как в области ремесел и промышленности, так и в изучении иностранных языков, дабы оно было культурно и богато". При этом новаторы приглашают своих единоверцев поступать в "особые татарские рассадники высшей мудрости, где европейская наука должна сочетаться с Кораном и преподаваться на татарском языке". Новаторы вообще, "хлопочут о прогрессе на почве Ислама и тюркской народности". К подобного рода стремлениям мусульманских прогрессистов следует относиться, по мнению департамента полиции, с особой "бдительностью и осторожностью".

Вот почему губернатору предписывалось немедленно выяснить для доклада Министру Внутренних Дел, кто выступает в татарской литературе в качестве авторов "новаторских сочинений", собрать о них агентурные данные, а также выяснить "где и кем основаны в пределах губернии мусульманские школы с преподаванием по новым методам, кто состоит в них преподавателями и под чьим заведованием и контролем такие школы находятся".

Глава 10.
Уничтожение памятников старины

Мы познакомились с тем, как в 1833 году, по распоряжению из Петербурга, русским властями были сожжены в г. Симферополе хитростью отобранные у крымских татар старинные рукописи и книги⁹. В огне погибли все те документы, которые веками передавались из рода в род, хранились как святыни и бережно оберегались от истребления. Погибли ценнейшие исторические реликвии, отражавшие жизнь целых поколений; богатейшие произведения народного духа были обращены в пепел.

Если беспощадному истреблению подвергались литературные произведения народного творчества, то также безжалостно разрушались и вещественные памятники старины.

Уже вступление в Крым русских войск ознаменовалось рядом актов чудовищного вандализма. В 1736 году российским войсками был предан огню замечательный памятник татарского пластического искусства - ханский дворец в городе Бахчисарае.

Вот что доносил по этому поводу русский военноначальник Миних: "Наши люди в таком были сердце, что никак невозможно было их удержать, чтоб в Бахчисарае и в ханских палатах огня не подложили, отчего четверть города и ханские палаты, кроме кладбища и бань, сгорели"¹⁰. Так погиб в огне Бахчисарайский дворец - венец татарской архитектуры своего времени.

Дворец вновь был выстроен заново, но в 1738 году российские полководцы вновь его разорили. Русские солдаты, предводительствуемые Ласси, опять предали огню художественный памятник искусства. Бахчисарайский дворец и на этот раз был отстроен татарами. Однако, в 1771 году полчища князя Долгорукова-Крымского опять уничтожили почти весь дворец, который вновь подновлялся татарами, пока, наконец, в 1783 году не перешел в полное обладание русских. В этом году дворец был разграблен. Зеркала, мебель, ковры, ткани, посуда дворца - все это было уничтожено завоевателями.

Как же оберегались жалкие остатки дворца, чудом уцелевшие от истребления? Как относились власти к старине, вдохновлявшей Мицкевича и Пушкина? Куда девались художественные сокровища дворца?

К приезду в Бахчисарай императрицы Екатерины в 1787 году дворец, в котором она должна была остановиться, подвергся ремонту. "Императрице", пишет маркиз Кастельно, "хотели угодить искажением восточного стиля и из прекрасных комнат сделали карикатуры, смешав стиль азиатский с европейским"¹¹.

К тому же событию приурочены были и другие новшества. Мусульманская луна, находившаяся над "Железными дверьми" дворца заменена была двуглавым орлом¹², а находившийся около мечети, в которой погребена Диляра Бикеч, жена Крым-Гирея, знаменитый "фонтан слез" был перенесен во внутренний дворик дворца.

Позднее, большей частью также по случаю остановки во дворце членов царской семьи, производились ремонты, всякий раз грубо и аляповато. Однако, дворец приходил во все больший и больший упадок. В 1821 году последовало распоряжение об уничтожении одного из флигелей гаремного здания и гаремных бань¹³.

"Я обошел дворец с большой досадою на небрежение, в котором он истлевает. NNпочти насильно повел меня по ветхой лестнице в развалины гарема", писал Пушкин Дельвигу¹⁴, а Муравьев-Апостол по поводу того же здания писал: "эта часть более всех в упадке. Разные домики, в коих некогда жертвы любви томились в неволе, представляют теперь печальную картину разрушения, обвалившиеся потолки, изломанные полы…"¹⁵.

В 1823 году был уничтожен так называемый "Персидский дворец", представляющий собою три отдельных здания дворца. Точно так же подверглись уничтожению большой ценности ханский трон, находившийся против главного входа - дверей хана Селямет-Гирея и фонтан в зале суда. Все расхищаемые дорогие и художественные вещи заменялись вещами простыми и безвкусными. Вот, например, что пишет маркиз Кастельно: "три прекрасные люстры с давних пор исчезли и точно в виде насмешки посреди подвесили всего одну, да и то кабацкую".

Во время Севастопольской кампании Бахчисарайский дворец был обращен почти на два года в военный госпиталь; беседка в саду, составляющая часть старого дворца, превращена была в христианскую часовню, а малая дворцовая мечеть служила приемной для больных солдат¹⁶. Ханский дворец, вновь ставший в Севастопольскую кампанию достоянием грабительских инстинктов, был окончательно разорен. Вот что писал по поводу художественных сокровищ дворца Берг: "еще недавно можно было видеть всю эту древность в некотором порядке, но дворец постарел вдруг пятьюдесятью годами. Исчезли мавританские рогожки, мраморные столы, хитрые разукрашенные зеркала, фарфоровые шандалы, хрустальные люстры, гардероб ханских жен, туфли, опахала…"¹⁷.

В 1894 году беседка в ханском саду была ещё в целости, в настоящее время от нее остались лишь одни столбы. Когда ветхость Бахчисарайского дворца дошла до того, что он стал грозить обвалом, то правительством были предприняты ничтожные шаги к сохранению древнего памятника. Весь вопрос о реставрации почти что не пошел далее переписок.

"Можно только посетовать на то", осторожно замечает Гернгрос, "что вопрос о реставрации двигался до сих пор таким невероятно медленным и неуверенным шагом". К чему удивляться, если отношение русского правительства к памятнику татарского искусства определялось общим направлением инородческой политики.

Такое же отношение русского правительства мы встречаем и по отношению к другим произведениям татарского искусства.

В Бахчисарае разрушению были представлены помимо Ханского дворца мавзолеи в предместье Азиз, Эски Дюрбе (Старая гробница), Ханское кладбище, мавзолей Диляры Бикеч и Ешиль Джами (Зеленая мечеть).

Вот что пишет Усеин Боданинский по поводу бахчисарайских памятников:

"Вообще состояние большинства исторических памятников Бахчисарая невольно внушает самое серьезное опасение за их дальнейшую судьбу: разрушение от времени и человеческих рук идет быстрым темпом.… В особенно печальном и жалком состоянии находится Эски-Дюрбе и Ешиль-Джами. Внутри мавзолея Эски-Дюрбе хаос камней, обломков штукатурки, мусора и следов человеческого пребывания, стены ободраны, карниз сорван и бесследно исчез; посредине купола зияющий провал, в который видно небо. Положение Зеленой мечети не лучше: высокая подпорная стена, отделяющая двор мечети от соседнего частного владения, рухнула, и громадные глыбы камня вместе с известковым мусором и навозом почти завалили вход в мечеть. Северный фасад сильно выветрился, переплеты окон и входной двери перекосились и еле держатся; внутрь можно войти с опасностью для жизни, ибо надо проходить под хорами, готовыми каждую минуту рухнуть; потолок средней части угрожает падением, черепица осела, крыша протекает, окна не застеклены и, таким образом, внутри гуляет ветер по всем направлениям и вместе с дождевой водой, производит свою разрушительную работу".¹⁸

В 1916 году, по инициативе нескольких татар было возбуждено перед Таврической губернской администрацией ходатайство о легализации в Бахчисарае кружка любителей старины.

Знакомый с печальной историей татарских культурно-просветительных обществ Боданинский писал: "будем надеяться, что ходатайство это, наконец, будет удовлетворено, и кружок любителей старины получит возможность начать культурную работу". ¹⁹

Было бы заблуждением объяснять разрушение Бахчисарайского дворца каким либо исключением из общего явления, так как отношение русской власти ко всем памятникам мусульманской старины было одинаковым. Эти строки пишутся в г. Баку. Как, например, русское правительство отнеслось к старине азербайджанских тюрков?

Мы встречаем здесь тот же вандализм и нарочитое пренебрежение.

После завоевания Азербайджана, Бакинский ханский дворец служил казармой для солдат, а некоторые здания дворца, в том числе мечеть, были заняты военными складами и таможней. Во время войны 1914-1917 г.г. дворец был отдан всероссийскому союзу городов, а затем бакинскому "центродому" под склады продовольствия.

Совершенно разграбленным, полуразрушенным и полуразвалившимся Бакинский ханский дворец ныне перешел в государственное достояние Азербайджанской Республики.

* * *

Великая революция 1917 года сыграла громадную роль в деле просвещения татарского населения и приблизила мусульман к осуществлению заветных идеалов - приобщения народа к свету и знанию.

Национальные организации ревностно взялись за школьное строительство, идя уже по пути широкому и свободному.

В частности, в Крыму татарское культурно-национальное представительство в лице Курултая (Парламента) выделило из своего состава особую Дирекцию Народного Просвещения. Дирекция лихорадочно взялась за трудную задачу. Уже в течение одного года она сделала очень много.

Дирекция открыла ряд новых татарских учебных заведений, как-то мужскую учительскую семинарию в г. Бахчисарае и женскую гимназию в г. Симферополе; были разработаны программа и устав педагогических курсов, отпечатано много тысяч татарских учебников для начальных школ и детских садов.

Словом, культурная работа, никем не сдерживаемая, стала развиваться и крепнуть.

Все эти явления оказались не по душе тем лицам, которые еще вчера чувствовали себя господами положения, считая татарскую расу низшей и недостойной просвещения.

Они энергично повели борьбу с национальным самоопределением, так как оно дает возможность бывшим российским инородцам - "гражданам второго сорта", развивать свои силы и готовить будущих борцов за национальную культуру и просвещение.

В роли упорных оппозиционеров национальным стремлениям на окраинах бывшей империи выступают так называемые кадеты - русские либералы. Они отталкивают от себя мусульман и роют яму национальной розни между татарами и русским народом.

Вот, например, как в Крыму кадетский орган "Таврический Голос" относился к культурно-национальной автономии крымских татар, добытой последними ценой неисчислимых духовных и материальных жертв: "Только на основе закона, изданного общей для всех наций Крыма властью, татарский народ мог бы создать свой парламент, свои законы и свое национальное управление, если действительно все это необходимо.… Следует твердо сказать, что Курултай есть пока - до решения вопроса о Сейме - лишь частное собрание граждан-татар, не имеющих никаких правительственных прав.… С чувством глубокого удовлетворения можно подкрепить развитые выше мысли ссылкой на авторитет съезда земских и городских деятелей по народному образованию, созывавшегося Министерством Народного Просвещения в начале января. Съезд, исходя из принципов демократизма и отстаивая независимость органов местного самоуправления, определенно отметил частноправовой характер так называющей себя Крымско-Татарской Директории Народного Просвещения». ²⁰

В другой раз тот же орган русской государственной партии в статье "Нужды татарского просвещения", негодуя по поводу гигантских шагов, достигнутых татарской Дирекцией в деле татарского школьного образования, с пеной у рта обрушился на татарских парламентских деятелей. Более всего газета была возмущена стремлением Татарского Парламента и его депутатов вступить на путь политики. Лучше, говорил официоз русского общественного мнения, если бы они бросили "игру в политику, и все стремления, помыслы, силы и средства, хотя бы полученные подозрительным путем, обратили на разрешение указанных задач…".²¹К этим задачам автор статьи лицемерно относит насаждение школ, но, конечно, по дирижерской палочке более просвещенных людей, а именно кадетов. "Для своего духовного возрождения татарский народ", продолжал официоз устами г. Вологдина, "должен выдвинуть из своей среды иных людей, которые бы вели его в дружбе с другими народностями по прямому и честному