Центр інформації та документації
кримських татар

Леон Кричинський і його дослідження
“Нариси російської політики на окраїнах.
До історії релігійних утисків кримських татар”.

Національна свідомість і намагання зберегти національну самобутність – ось два явища, які в багато чому визначають сьогодні контури взаємовідносин між державами, з одного боку, і внутрішньосуспільні – з іншого. Особливо інтенсивно проявляється ця свідомість в критичні моменти історії нації, коли саме існування її знаходиться під загрозою, коли нація бореться за своє право на самостійне національне існування або коли нація намагається зберегти свої привілеї за рахунок інших націй.¹ Тим більш, якщо політична держава, виступаючи провідником інтересів лише однієї нації, залучає її в процес пригнічення іншої нації.

Такими критичними моментами в історії багатьох народів Східної Європи за останні 100 років, безумовно, слід вважати розпад в 1917 році Російської імперії, а через 74 роки – СРСР.

Характерною особливістю багатонаціональної Російської імперії було ототожнення російської нації, найбільш чисельної в рамках імперії, з державою. Всі інші нації, незалежно від давності і форми їх включення до складу Російської імперії, виступали лише в якості об’єкта державної політики без яких-небудь можливостей вплинути на цю політику. При цьому ступінь недовіри і упередженості з боку держави та її чиновників значною мірою залежали також від віросповідання пригнічених націй. Власне, серед причин падіння Російської імперії національні протиріччя зіграли далеко не останню роль.

Більшовики, які прийшли на зміну Російської імперії, не тільки зберегли фактичну нерівність нації, але й у більш відкритій формі приступили до реалізації одного з напрямків політики царської Росії на національних окраїнах – фізичного витіснення корінних народів з їх територій. Зрозуміло, що тягар соціально-економічного гніту однаково відчували на собі всі народи СРСР, включаючи і російський, але, що стосується власне національного безправ’я, то главенство російської культури, російської мови, російського способу життя, тощо, було безмежним. Характерним в політиці офіційних властей СРСР було і те, що пригнічення державою неблагонадійних націй відбувалося на фоні нескінченної балаканини про інтернаціоналізм і рівність народів. Для частини народів СРСР загроза знищення від боязні перейшла в страшну дійсність. В катастрофічному становищі опинилися народи, насильницьки депортовані зі своїх територій. Власне, критичний стан і визначив їх активний спротив радянському режиму.

Будівництво громадянського суспільства в умовах незалежної України є неможливим без встановлення чіткої загальнодержавної політики стосовно до всіх її етносів - української нації, корінних народів і національних меншин. На жаль, самі по собі загальні декларації в цій сфері не є запорукою безконфліктного розвитку багатонаціональної держави. За деклараціями мають йти правові норми, що встановлюють конкретні механізми гарантій і форми вільного розвитку всіх громадян України. Ми уявляємо наскільки складною є ця робота, однак, затягування з прийняттям нових законів у сфері регулювання національних відносин, з нашої точки зору, є небезпечним для подальшого розвитку суспільства. Недостатність правового забезпечення в питаннях реалізації прав людини не тільки сприяє появі недовіри суспільства до державних органів влади, але й створює можливість для чиновництва в здійсненні виборчої політики стосовно тих чи інших етнічних чи релігійних общин. При цьому, зазначимо, що законодавство України забороняє встановлення будь-якої нерівності за етнічними, релігійними чи іншими ознаками.

Знання минулого допомагає уникнути повторення помилок. Одночасно зі встановленням незалежної України здійснюється і репатріація кримськотатарського народу. Понад 45 років кримські татари боролися з тоталітарним режимом СРСР за право повернутися на свою Батьківщину.

Майже півстоліття радянська пропагандистська машина нанизувала одну брехню на іншу щодо кримських татар. І це зрозуміло, бо комуністичний режим повинен був не тільки приспати свідомість і совість мільйонів людей, яких примусили жити в брехні, але й відвести від відповідальності конкретних авторів і виконавців, які здійснили злочини від імені держави.

Без сумніву, за останні десять років відбулося багато змін. Суспільство нарешті одержало доступ до всебічної інформації. В той же час, було б хибним стверджувати, що негативні міфологеми, які десятиліттями вбивалися в голови людей радянською пропагандою, щезли безповоротно. І сьогодні нерідко можна зустріти публічних політиків, які відкрито закликають державні органи до здійснення ними вибірної політики стосовно власних громадян, виходячи з їх етнічної або релігійної приналежності.

Ми хочемо застерегти таких політиків, адже досвід минулого свідчить, що будь-який прояв нерівності у взаємовідносинах в багатонаціональному і багатоконфесійному суспільстві в рамках однієї політико-правової системи, закінчувалося її розпадом.

Нижче ми публікуємо частину (вступну статтю і ряд документів) із роботи Леона Кричинського “Нариси російської політики на окраїнах. До історії релігійних утисків кримських татар”, яка побачила світ у 1919 році в Баку² і стала недоступною для сучасного дослідника.

Видана в перші роки розпаду Російської імперії, книга Л. Кричинського являє собою збірник документів, які стали доступними автору в ході революційних подій. Важко сказати, яка частина з наведених автором збірника документів, збереглася до наших днів. Не маючи можливості повністю передати тексти майже 350 документів, включених Л. Кричинським у свій збірник, ми відібрали невелику їх частину, яка дозволяє отримати загальне уявлення про спрямування всього комплексу представлених автором документів. При цьому ми зберігаємо надію, що з появою нових можливостей, роботи Л. Кричинського будуть видані в повному обсязі.

Текст публікується за виданням: Кричинський Л.К. Очерки русской политики на окраинах: В 2 ч.-Баку, 1919-1920, ч. 1: К истории религиозных притеснений крымских татар.-Баку: Изд-во Союза мусульманской трудовой интеллигенции,1919, 296 с. При подачі тексту використаний сучасний алфавіт, орфографія і правописання джерела збережені. Наприкінці кожного опублікованого документу вказуються номери сторінок видання 1919 р.

Публікація розпочинається біографічною довідкою про Леона Кричинського, яку підготувала Г. Бекірова. При її написанні були використані: стаття Й.Сулимовича “Kryczynski Leon” (Polski Slownik Biograficzny. Warszawa-Krakow. 1970. T. XV. S. 455-456), стаття А.Н.Самоймовича “Литовські татари і арабський алфавіт”, а також матеріали російських і польських довідкових видань.

¹Франтишек Силницкий. Національна політика КПРС (1917-1922) – Вашингтон, Проблеми Східної Європи, стор. 11.

²Л.К.Кричинський. Нариси російської політики на окраїнах: 132 с: - Баку, 1919-1920, ч. 1.: До історії релігійних утисків кримських татар. - Баку, Вид-во Спілки мусульманської трудової інтелігенції, 1919, 296 стор.

***

Кричинський Леон (Арслан) Kryczynski (Najman Murza Kryczynski) Leon (псевд.Арслан-Бей, Л. Мурза Найманський, Найман-Мурза-Олешкович-Кричинський)(1887-1939 /1940?) – юрист, історик, татарський громадський діяч.

Народився 25 вересня у Вільно – центрі Віленської губернії, що входила до складу Російської імперії (нині - Вільнюс). Батько – Костянтин Кричинський –генерал Російської армії. Мати – Марія Ахматович.Брат – Ольгерд – юрист і татарський громадський діяч. Сім’я Кричинських походила від одного із знатних родів польських татар – Найман.

Навчання розпочав у Вільно, гімназію закінчив у Смоленську. В 1911 р. захистив диплом на відділенні права Санкт-Петербурзького університету. В студентські роки Кричинського тут була велика колонія мусульман, серед яких були і польські татари. Кричинський був одним з активних її членів. В 1907-1910 роках Кричинський утворив гурток студентів – польських мусульман.

В 1912 р. він поселився у Варшаві. Через рік виникло Товариство допомоги бідним мусульманам, батько Кричинського став його головою, а сам Кричинський – секретарем. В цей час Кричинський розпочав роботу над “Бібліографічними матеріалами про татар Польщі, Литви, Білорусії і України”, яка в 1917 р. була опублікована у Петрограді. Це велика брошура, в яку включені 239 назв книг про литовських татар і 11 рукописів, розподілених за рубриками (історія, геральдика, статистика, етнографія та ін.); є алфавітний показник авторів. В той же час він був секретарем Центрального Комітету Спілки татар Польщі, Литви, Білорусії і України. Наприкінці 1917 р. був обраний головою Петроградського Клубу мусульман, що об’єднував численні мусульманські організації.

В 1918 р. разом з майже 1000 польських татар Кричинський опинився в Криму, а потім в Азербайджані. В Сімферополі був членом міської Ради, кандидатом в делегати національного з’їзду кримських татар - Курултаю, в Баку – директором Канцелярії мусаватистського Уряду і редактором основних офіційних документів. В Баку видав “Нариси російської політики на окраїнах” (ч.: К истории религиозных притеснений крымских татар. 1919; ч. II:Борьба с просвещением и культурой крымских татар, 1920) і спільно з К.Сулькевичем – “Документи з російської політики на Закавказзі” (1919, 1920 ч. I, II).

В 1920 р. повернувся у Вільно (з 1920 по 1939 р.р. – в складі Польщі), де одержав посаду судді. З 1932 по 1935 р.р. був віце-головою Окружного суду в Замосці, а потім в Гдині.

1928-1929 р.р. очолював комітет з підготовки до видання “Гербовника татарських сімей Польщі” С.Дзядулевича. В 1929 р. був обраний у Центральну Раду Культурно-просвітницької Спілки татар Польщі. Організував у Вільно Народний Татарський музей.

В 1931 році як Голова управління гміни (одиниця адміністративно-територіального поділу Польщі) у Вільно відкрив народний татарський архів і став керівником Татарської бібліотеки.

За ініціативою Кричинського в 1932 році Центральна Рада Культурно-просвітницької Спілки татар видала перший том журналу “Rocznik Tatarski”. Два наступні томи вийшли відповідно в 1935 р. і 1938 р., випуск четвертого тому планувалося на 1939 р., але вихід видання перервала війна.

Як головний редактор “Rocznik Tatarski”, Кричинський велику увагу приділяв науковим працям. З його виданням співпрацювали знамениті польські сходознавці, зокрема, Станіслав Кричинський – автор класичної праці “Tatarczy Litewscy” (1938).

В “Rocznik Tatarski” Кричинський опубліковував і власні праці, а також велику кількість документів стосовно татар.

В 1932 р. був обраний членом Польського товариства сходознавців. Подорожі у Турцію в 1932 р. і в Марокко в 1934 р. дали йому багатий матеріал для публікації артикулів про польських мусульман.

В 1933 р. одержав Золотий Хрест заслуги (Zloty Krzuz Zaslugi), а в 1936 р. Польська академія літератури вручила йому Срібний лавр Академічний (Srebny Wawrzyn Akademicki).

Кричинський є автором “Бібліографії з історії татар польських” (Замосць, 1935). Робота мала високу наукову цінність. Незважаючи на це, в ній мали місце помилки в структурі і в опису, тому Кричинський планував підготувати до видання нову редакцію. В 1937 р. в “Przeglad Islamski” з’явилася його праця “Історія мечеті у Вільно”, до якої був докладений список основних праць Кричинського. Крім “Rocznik Tatarski”, Кричинський опублікував свої праці в таких періодичних виданнях, як “Lud”, “Przeglad Islamski”, “Slovo”, “Kyrzier Wilenski”, “Wschod”. Був тричі одружений.

У вересні 1939 р., зразу ж після нападу на Польщу фашистської Німеччини, Кричинський був заарештований гестапо, після короткого перебування в таборі Грабовскі (Гдиня) і в тюрьмі в Гданську був убитий в П’ясницях під Вейхеровемом в кінці 1939 р. (за іншими даними - на початку 1940 р.).

Коротка бібліографія робіт про Л.Кричинського

1. А.Н.Самойлович. Литовские татары и арабский алфавит// А.Н.Самойлович. Избранные труды о Крыме. Симферополь, 2000. с. 181-187.
2. Kneblevski W.X.Wyznawcy Mahometa w Polsce. “Illustr. Kur. Codz”/ 1934 nr 325 (fot).
3. Konopacki M.Leon Najman Mirza Kryczynski (25/IX 1887-1939)//Przegl.Orienyalistyczny.1964/z.1. s.27-36 (fot).
4. Muharrem Feyzy-Bey. Lehistanda Hekimlik yapan bir Turk Arslan-Bey tatkikat icrasi Istanbula geldi// Cumhuriyet. 1932. Nr z 14/VII s. 5/
5. K.N.-M.L.Tatarzy polscy a wshod Musulmanski//Rocznik Tatarski. T.2, 1925, s.1-130.
6. Jozef Sulimovicz. Kryczynski (Najman Murza Kryczynski) Leon//Polski Slownik Biograficzny. Warszava-Krakow. 1970. T.XY. S. 455-456.
7. Rocznik Tatarski. T.1, 1932, s. 322, 327, 329-332 (Kronica).

ОЧЕРКИ РУССКОЙ ПОЛИТИКИ НА ОКРАИНАХ
К истории религиозных притеснений крымских татар.

Общая характеристика русской инородческой политики

1. Административные кары за совершение религиозных обрядов.
2. Высылка за границу турецкого духовенства.
3. Обвинение мусульманского духовенства в организации восстаний.
4. Высылка духовенства во внутренние губернии.
5. Обыски и аресты среди духовенства.
6. Запрещение паломничества к гробу Магомета.
7. Меры к подбору личного состава духовенства.
8. Меры по отношению к мусульманским духовным учреждениям.
9. Превращение мечетей в православные храмы.
10. Меры в отношении мусульманских обществ, оказывавших помощь единоверцам.
11. Запрещение съездов по религиозным делам.
12. Надзор православного духовенства над мусульманской прессой.
13. Обвинения духовенства в панисламизме.
14. Отношение к мусульманским конфессиональным школам.
15. Юбилей Муфтия Султанова.
16. Арест и убийство Муфтия Челебиева.
17. Обыск в Дирекции Религиозных Дел Крымско-Татарской Национальной Директории.

Русская политика на окраинах имела повсюду своей задачей насильственное обрусение инородцев, при чем применявшиеся в этом отношении приемы носили однообразный характер.

Поэтому ознакомление с документами, относящимися к Крыму, может дать полную картину этой политики.

Крымское государство утратило свою независимость сравнительно недавно. Со времени покорения Крыма Россией прошло только 136 лет. Тем не менее, господство русской власти и в этот небольшой период времени успело сделать многое в деле разрушения местной народной культуры.

Как и на других окраинах бывшей российской империи, население Крыма неминуемо должно было испытать все виды русификационной политики, проводившейся здесь широко и жестоко.

При таких условиях, крымским татарам, угнетаемым новою властью, оставалось только покидать родину; и, как тотчас же по завоеванию Крыма, так и в течение всего века, и даже до последних дней, татары огромными массами выселялись из Крыма. До 60% общего числа крымских татар покинули родину, спасаясь от преследования русской власти и находя пристанище в Турции, Болгарии и Румынии.

Сколько бедствий должны были испытать эти эмигранты, брошенные на произвол судьбы!

Но все их несчастья, по-видимому, несравненно легче были того, что приходилось испытывать татарам на родной земле.

Что же происходило в Крыму? Почему эмиграция увеличивалась? Что привело некогда цветущее крымское государство в состояние материального и духовного обнищания?

Ответом на эти вопросы является политика русского правительства, все помыслы которого направлены были к порабощению всех лиц, объявленных “инородцами”, к каковым, прежде всего, было причислено мусульманское население России.

Во имя идеи так называемой “русской государственности”, систематически, из века в век, попирались элементарные права мусульманского населения и ему приходилось жить в атмосфере постоянного административного произвола.

Крымское государство с его развитой культурой, компактной массой мусульманского населения и экономическим благосостоянием сделалось ареной “инородческой политики”, и мы видим, как ни одна из сторон народной жизни не осталась чуждой тлетворного влияния русской государственности.

Уменьшение населения, падение культуры, материальное разорение — вот что принес крымскому народу российский скипетр.

Преследуя свои специфические задачи, российское правительство не останавливалось ни перед чем и вмешивалось даже в самую сокровенную область жизни народа; мусульманская религия и та не оставлена была без грубого вмешательства русского жандарма; мусульманское духовенство подвергается жестоким гонениям, а вакуфные земли бесцеремонно расхищаются.

Так, ко времени присоединения Крыма к России крымских вакуфных недвижимых земель значилось около 300.000 десятин, в настоящее время от систематическая погрома уцелело их всего около 83.000.

Крымский Министр Юстиции А. М. Ахматович в объяснительной записке по поводу упразднения магометанского духовного правления и введения в жизнь Крымско-Татарской Национальной Директории так характеризует деятельность русского законодательства в отношении вакуфов: “Ни одно из основоположений шариата, касающихся вакуфов, русским законодателем не было соблюдено: глубоко нравственная идея и высококультурное задание, характеризующие институт вакуфа, оказались совершенно извращенными… В результате вся законодательная работа по отношению к вопросу о вакуфах, с момента включения Крыма в состав российской империи, характеризуется двумя началами: не только систематическим нарушением принципов мусульманского права, но и полным игнорированием воли завещателей (т. е. нарушением основ гражданского права)”.¹

Так насаждалась “русская государственность”.

Приподымем же завесу над преступлениями, совершенными по отношению к татарской нации. Поможем культурным людям понять весь ужас, пережитый этим народом за 136 лет тяжелого гнета. Обратимся к историческим документам.

В этой части сборника мы печатаем лишь документы о религиозных притеснениях крымских татар. Читая документы только нескольких случайно попавших в наши руки дел, мы поймем наболевшую душу крымского татарина. Знакомство с каждым документом заставляет кровью обливаться сердце всякого мусульманина и до сих пор страдать за невинных мучеников религии.

Вот, например, одна лишь страница в жизни крымских татар, только одна небольшая страница...

Посмотрим, что произошло в первой половине 1788 года, что вызвало очередное преследование мусульманского духовенства и послужило началом к новым испытаниям татарского народа.

В январе упомянутого года жители некоторых деревень, расположенных за г. Перекопом, молились и постились в течение трех дней и, по принятому обычаю, совершали религиозные жертвоприношения, закалывая баранов, коров и другую скотину. По их примеру, такие же обряды были исполнены татарами других деревень в Перекопском и Евпаторийском уездах.

Казалось бы, трудно было найти что-либо противогосударственное в исполнении татарами правил своей религии. Не так, однако, взглянула на это местная власть в лице таврического гражданского губернатора и правителя Крыма д.с.с. (действительного статского советника - Ред.) Коховского. Последний обратил внимание на то, что татары молились, по его мнению, “не в срок установленный Магометом”; в этом обстоятельстве отступления от сроков молитвы, поста и связанного с ним жертвоприношения, он усмотрел государственную измену, “нарушение верноподданнической присяги”, “вредное предприятие между мусульманским духовенством”, “коварные замыслы муллов” и прочее. По мнению Коховского, татары совершили эти “преступления”, будучи “ослеплены святостью веры, черпающей свою силу из священного писания”.

Ретивый администратор вознегодовал на крамольную религию, на постановления Корана, на духовенство, соблюдавшее предписание Шариата, и на послушный духовенству народ.

Желая искоренить “зло в корне”, правитель Крыма поручает преданным ему мурзам — коллежскому советнику Мегмет Аге и надворному советнику Батыр Аге, произвести по поводу необыкновенного “происшествия” подробное расследование “на месте преступления”. Мурзы эти окружаются лаской и заботой правителя и, по-видимому, за свою много полезную деятельность и умелый сыск получили те чины, в которых мы их встречаем, как верных носителей русской государственности.

Ввиду “важности дела”, весь следственный аппарат в лице городничих, уездных исправников, бригадиров, земских судов и прочих приводится в действие особыми курьерами, посылаемыми один за другим из Симферополя в места происшествия. Ордера губернатора на имя должностных лиц полны не только указаниями фактических подробностей, очевидно полученных им через многих агентов, но и наставлениями о способах наилучшего исполнения всех отдаваемых приказаний.

Властям рекомендуется применять хитрость, а в некоторых случаях действовать предложением крупной денежной награды (100 руб. серебром) или, даже, угрозой суда и строгого наказания. Так как крамола носила особо важный характер, уездным властям предложено действовать по возможности лично, производить тщательные обыски, забирать найденные книги и бумаги, немедленно хватать крамольников, разобщать их во время ареста и препровождать в Симферополь “за надежным караулом”, “под присмотром унтер-офицеров и даже офицеров”.

Во всех приказах указывается на особую серьезность дела и выражается надежда, что все поручения будут исполнены с особой тщательностью и старанием. О возникшем деле правитель Крыма посылает подробные донесения Потемкину-Таврическому и, как видно из ордонансов, получает одобрение своим действиям.

Первоначально Коховский отдает приказание о розыске и аресте лишь главных “зачинщиков” молений. Главными виновниками признаются Сеид Эфенди и двое мулл перекопской соборной мечети, соответственно с чем отдается спешное приказание немедленно их арестовать и доставить в Симферополь. Вместе с тем, предпринимаются розыски и “заперекопского киргизца Гаджи Мустафы”, а также шейха Мансура, который, якобы, прибыл в Крым из за Кубани.

Все эти лица, кроме шейха Мансура, по-видимому, не приезжавшего в Крым, арестовываются и препровождаются поодиночке в Симферопольскую тюрьму.

Ободренный успехом розысков и арестов и получив одобрение высшего начальства, Коховский в дальнейшем развивает свои действия. Ему мало трех “зачинщиков” молитвы, он желает оскорбить религиозные чувства большого числа правоверных. В последующих ордерах государственными преступниками считаются все муллы, совершавшие моление с жертвоприношением и предписавшие населению держать трехдневный пост. Уездные власти Перекопского и Евпаторийского уезда получают приказания арестовать и доставить в Симферополь всех провинившихся мулл, имамов, муфетишей, хаджей, “книжников”, и “старейших”. К ответу привлекаются и некоторые выборные должностные лица, как, например, кадий, ратман, каймакан и прочие. Арестовываются “все содеятели преступлений” и десятки наиболее почетных лиц под конвоем препровождаются в тюрьму.

Наконец, гнев диктатора обращается на всех “приезжих” в Крым людей, виновных, по его мнению, в распространении “крамолы”. Отдаются ордера на аресты всех без исключения “гостей”, “пришельцев”, “не здешних уроженцев” и прочее. Все эти лица также арестовываются; “за караулом” оказался даже сумасшедший турецко-подданный татарин, впрочем, начальство милостиво возвращает последнего уездным властям с предписанием “оставить его в покое”. Тюрьма, высылка или порка — вот чему подверглись все проживающие в Крыму татары турецко-подданные, все преступление коих состояло в том, что они были мусульманами и молились со своими единоверцами по правилам шариата. Вот как обошлись со всеми приезжими из Турции крымскими татарами, вернувшимися в Крым для занятия ремеслами или свидания с родственниками.

Чем же вызваны были моления, пост и жертвоприношения?

Почти все допрошенные татары, не исключая и угодливых начальству мурз Мегмет Аги и Батыр Аги, объясняли эти моления примером просвещенного муллы Гаджи Мустафы, утверждавшего, что молиться надо, по словам одних, для ниспослания Аллахом благодати на землю, по словам же других, для предотвращения вреда в виде каменного и огненного дождя. Некоторые утверждали, что моления предписаны и Шейхом Мансуром и что и что подобные же молитвы совершаются в Мекке. И только из единичных показаний явствует, что моления, пост и жертвоприношения совершались ради “торжества меча мусульманского” и “гибели державы российской”.

Одно можно сказать, что эти религиозные гонения, оставившие неизгладимую память в народе, должны были заставлять его в последующих молитвах просить об уничтожении ига российского, если в 1788 году он просил другой благодати.

Между тем правитель Крыма Коховский наметил грандиозный план наказания “виновных” и “содеятелей”. Он разработал ряд мероприятий для окончательного искоренения “зла” и предотвращения в будущем подобных “происшествий”. Все свои соображения Коховский представил в нескольких обширных рапортах своему начальнику князю Потемкину-Таврическому.

Вот что испрашивал губернатор у князя.

Все муллы, совершавшие моления, должны быть подвергнуты телесным наказаниям: одни из них наказываются плетьми “на месте преступления”, то есть в деревнях, другие же – в “областном городе”. Исполнение наказания надлежит обставить особым церемониалом, соответствующим “важности содеянного”. В деревнях порка мусульманского духовенства производится в присутствии старейших татар, а также сельских должностных лиц; в Симферополе же при экзекуции присутствуют представители от русского и татарского дворянства – по одному от каждого.

Коховский объясняет, почему им не испрашивается для виновных смертная казнь. Смерть, заявляет он, была бы наказанием слишком почетным и воспринята будет духовенством как мученичество за веру. Вот почему им избирается наказание плетьми и высылка из Крыма.

Помимо того мусульманское духовенство всего Крыма должно было быть обязано подпиской не совершать подобные внеочередные молитвы и о всяких таких “происшествиях” немедленно доносить местному начальству в лице уездных исправников. Кроме того, такие же подписки должно было дать сельское начальство—сотские и десятские, вдобавок, этих последних имелось в виду подвергнуть “на этот счет особым внушениям”. Для предупреждения повторения подобных явлений в будущем, все областное мусульманское духовенство предполагалось созвать в Симферополе и здесь “под видом экзамена” установить политическую благонадежность каждого муллы, подвергнув их вместе с тем “соответствующему внушению”.

Этот план Коховского нашел себе, в общем, полное одобрение Потемкина-Таврического; последний указал лишь на один недостаток: по его мнению, надлежало выслать в г. Кременчуг “самого Муфтия”. Однако высылка главы мусульманского духовенства, вся вина которого заключалась лишь в том, что он под видом болезни уклонился от допроса мулл, по каким-то причинам не состоялась и осуществилась только несколько лет спустя, но уже по другому поводу.

Задуманный план наказания мусульманского духовенства был осуществлен во всех подробностях. Все духовенство Евпаторийского и Перекопского уездов было созвано в Симферополе; муллы, совершавшие моление, были брошены в губернскую тюрьму и отсюда отдельными партиями отправлены в г. Береславль, а оттуда в г. Кременчуг.

Сначала во внутренние губернии России были высланы по этапу главнейшие “зачинщики” в числе трех человек, вторая партия арестантов состояла из девяти заперекопских мулл, третья – из сорока двух мулл Перекопского уезда, и, наконец, четвертая из двадцати девяти мулл Евпаторийского уезда. До самого места ссылки арестантов сопровождали казаки, а перевозились эти “преступники” на татарских подводах. Таким образом, само татарское население должно было приводить в исполнение жестокий и утонченный план наказания. Имущество сосланных было немедленно списано, как это ныне принято по отношению к лицам, совершившим тягчайшие преступления.

Так свершилось русское правосудие, и были наказаны “крамольники” в пример и на устрашение всех других правоверных мусульман.

Из того же дела видно, что пять лет спустя, в 1793 году, 56 человек мусульманского духовенства из крымских татар отправлены были под стражей из г. Харькова в г. Перекоп в виде “пленников”. Нам не ясно, о каких муллах идет речь, и не те ли это муллы, которые сосланы были в 1788 г. в г. Кременчуг. Но характерна судьба этих “пленников”. По прибытии в г. Перекоп, муллы отданы были на поруки местным жителям, с тем, чтобы никто из них никуда не отлучался. Попытка некоторых из мулл вернуться к своим мечетям пресечена была в самом начале строгим приказом всех отлучившихся без промедления вернуть в г. Перекоп. Недолго, однако, дышали “пленники” воздухом родных полей. Согласно милостивому “высочайшему повелению” были собраны, вновь взяты под стражу и отправлены на этот раз в г. Херсон.

Где покоятся теперь тела этих мучеников за веру?...

Так, сейчас же после покорения Крыма Россией, русская власть приобщила татарский народ к своей государственности.

Только за пять лет до описанных событий, а именно 8-го апреля 1783 г. были объявлены населению с высоты трона такие слова Екатерины II: “Возвещая жителям тех мест силою сего нашего императорского манифеста таковую житья их перемену, обещаем свято и непоколебимо за себя и преемников престола нашего содержать их наравне с природными нашими подданными, охранять и защищать их лица, имущества, храмы и природную веру, коей свободное отправление со всеми законными обрядами пребудет неприкосновенно”²

А особым именным указом от 28 июня 1783 г. на имя князя Потемкина-Таврического повелено было соблюдать “неприкосновенно целости их (крымских татар) природную веру”³

Обыкновенно каждая государственная власть, проводящая идею господства одной национальности и признающая в населяющих ее территорию других народах бесправных инородцев, принимает всевозможные меры к подавлению их культурно-национального самосознания. Однако, поскольку дело касается религии этих инородцев, то исповедание ее оставляется свободным, т. к. эта область народной жизни, как самая священная и сокровенная, менее всего допускает вмешательство. Предоставляя свободу вероисповедания, государство создает вместе с тем призрачное представление о благожелательном отношении к инородцам, о их полном, якобы, равноправии и т.д.

Русская самодержавная власть особыми государственными актами, совпадающими с присоединением к империи той или иной территории, торжественно возвещала покоренным народам свободу вероисповедания. Таким образом, святое святых народа - его религия, как будто бы, оставлялась в неприкосновенности.

Посмотрим, однако, что происходило на практике, как возвещенные в высочайших манифестах обещания оставались только словами.

Вот еще один пример яркий и характерный, когда исходящие из крупного административного центра распоряжения идут так далеко, что не останавливаются даже перед уничтожением этого эфемерного признания равноправия народов.

В декабре 1823 года из Турции, по специальному приглашению крымских татар, прибыли в Бахчисарай 11 шейхов (монахов). Дело в том, что в этом году крымских татар постигло несчастье: поля истреблялись саранчой и бедствие грозило принять огромные размеры. Для избавления от саранчи в Турцию был отправлен из Бахчисарая почетный житель Ислям-бей с поручением привезти шейхов, имевших святую воду, обладавшую чудодейственной силой: вода притягивала к себе белых скворцов, а эти последние должны были уничтожить всю саранчу.

Шейхи, как сказано, благополучно прибыли в Крым и, избрав постоянным своим местопребыванием г. Бахчисарай, посетили города Симферополь, Феодосию, Евпаторию и Перекопский уезд. Почти везде шейхов встречали за несколько верст до места назначения. Иногда, в почетных встречах принимало участие и не мусульманское население. Так, в г. Евпатории шейхов приветствовали и представители караимского населения. В каждом городе огромные толпы народа провожали монахов до главной мечети: здесь шейхи совершали торжественное богослужение, после которого приглашались к обеду самыми именитыми и почетными гражданами, а затем уже, по просьбе специальных делегаций, выезжали в татарские деревни.

Радость населения по случаю прибытия турецких монахов была столь велика, что в некоторых случаях, по словам властей, народ встречал шейхов с “пролитием слез”.

Огромное стечение народа, сопровождавшее прибытие в каждый город шейхов, вызывало необходимость присутствия при этих встречах полицейских чинов. Полиция далека была от мысли способствовать торжественности событий, но находилась в то время на улицах в целях предупреждения давки, несчастных случаев, а главное, недопущения каких-либо выступлений толпы.

Однако, новороссийский генерал-губернатор граф Воронцов усмотрел в этом вредное явление для авторитета власти и заподозрил местную власть в оказании татарам какого-то содействия. Вот, между прочим, что писал Воронцов таврическому губернатору Нарышкину: “Хотя правительство наше не должно препятствовать магометанам в обрядах и религии, но считаю весьма предосудительным, чтобы местные начальства в том им делали вспомоществование, и прошу покорно ваше превосходительство приказать полициям, чтоб не было ими в том принимаемо никакого участия, тем менее содействия”.

Сам факт прибытия в Крым турецких монахов казался опасным для русских государственных интересов и местный губернатор, подозревая в их действиях нечто вредное для “системы правительства”, отдал строжайшее предписание следить за поведением шейхов. Сыск поручен был полиции и, между прочим, смотрителю бахчисарайского дворца Ананичу, верному прислужнику власти, занявшему это место после четырнадцатилетнего пребывания в должности бахчисарайского полицеймейстера.

Все уездные начальники, а также городничие удостоверили лояльность поведения шейхов, указав, что общение их с татарами происходит исключительно на религиозной почве. Согласно их донесениям, “ничего в народе магометанском против закона российского не делается”, и “до сих пор не примечено никаких вредных систем нашего правительства внушений народу, который, однако, чрезвычайно их (шейхов)уважает”.

Смотритель дворца Ананич также сообщал, что шейхи занимаются исключительно религиозными делами и что “сопровождаемы они бывают пожилыми татарами и духовными муллами, оказующими благоговение”. “Неприметно - писал он - чтобы эти шейхи делали возбуждение среди татар”. Напротив, Ананич заметил благотворное влияние шейхов на народ, так как “нравственность народа довольно переменилась в том, что в мечетях всегда бывает много народу, многие крымские татары перестали пить не только водку и вино, но и бузу”.

При таких условиях, казалось бы, пребывание шейхов в Крыму должно было быть встречено властями с полной благожелательностью, но старый испытанный в полицейских навыках смотритель дворца думает иначе, усматривая в самом факте влияния шейхов на татар (чему будто способствует “сановитая наружность шейхов”) вредное явление и, так как Бахчисарай-де город “закоренелый в мусульманстве и в нем пребывает значительное число духовенства крымских татар”, он неоднократно советует таврическому губернатору выслать шейхов из пределов Крыма.

Естественно, что вскоре шейхи заподозрены были в намерении совершить возмущение среди крымских татар. В марте 1824 года в г. Бахчисарай под предлогом обозрения ханского дворца был командирован для расследования чиновник особых поручений Мейер. В то же время в Бахчисарай, где имели пребывание шейхи, опять таки под вымышленным предлогом усиления караулов при тюрьме был экстренно отправлен отряд, состоявший из солдат Балаклавского батальона, под командованием обер-офицера.

Мейер пустил в ход все способы сыска вплоть до переодевания в татарское платье, подслушивания на улицах, тайных посещений мечетей и прочее, однако, ничего подтверждающего предположение губернатора о приготовляемом шейхами восстании он не обнаружил. Тем не менее, согласно полученному приказанию, Мейер предложил шейхам выехать в Одессу, что и было ими покорно исполнено.

Чиновник особых поручений неоднократно присылал на имя губернатора подробные донесения о ходе дела, в одном из своих рапортов он советует, между прочим, подвергнут шейхов при посадке на корабль тщательному обыску.

По прибытии в Симферополь шейхам были выданы паспорта на проезд через крымские порты, но шейхи просили им вернуться в Бахчисарай для взятия своих вещей. Просьба их, по совещанию губернатора с генерал-губернатором, была удовлетворена. Мейер получил новое предписание допустить шейхов в Бахчисарай, но не более чем на 24 или, в крайнем случае, 48 часов.

В последнюю минуту шейхи отказались от данного им разрешения и, по-видимому, сочли более безопасным для себя немедленно выехать из Крыма без заезда в Бахчисарай.

Так местная администрация, пренебрегая религиозными нуждами крымских татар, бесцеремонно обошлась с лояльными представителями мусульманского духовенства только потому, что они приехали в Крым из-за границы.

Аресты и высылки мусульманского духовенства являлись излюбленными административными приемами русского управления в Крыму. Риску быть арестованными и высланными подвергались также и прихожане всякий раз, когда они собирались для выборов духовенства. Каждое собрание являлось в глазах властей подозрительным, и участники сходов подозревались в государственной измене, каких-либо противоправительственных замыслах и прочее.

Вот, для примера, дело канцелярии таврического губернатора за 1828 год под названием “О скрывающейся между жителями дер. Агерма-Эли какой-то тайне”.

Жители этой деревни собрались однажды в мечети для избрания имама. Надо сказать, что между прихожанами не было единодушия по вопросу о кандидате и, перед выборами, близ мечети, происходили частные беседы. По случайному стечению обстоятельств, один прихожанин прочел письмо, полученное им из Турции от односельчанина – крымского татарина. Этих фактов было достаточно, чтобы заподозрить всю деревню в заговоре против русских властей. В довершение всего, как на беду, двое крестьян съездили по случаю мусульманского праздника в соседнюю деревню для принесения поздравления своим родственникам.

Феодосийский земский суд предпринял по этому поводу целое следствие, выезжал на место происшествия для производства “исследования”, допросил громадное количество свидетелей, но ничего преступного в намерении поселян дер. Агерма-Эли, конечно, не обнаружил. Все следствие представлено было таврическому губернатору с донесением, что по сему делу “никто под стражей не содержится”. Вот резолюция таврического губернатора по этому делу: “Чтобы присматривали, да повнимательней”.

Характерно, что все обвинения крымских татар в государственной измене, подготовке вооруженного восстания против России и прочее оказывались всегда вымышленными.

Почти всегда власти считали главными подстрекателями этих “бунтов” и “восстаний” мусульманское духовенство. Особенно подозрительно относились к муллам, получившим образование в Турции. Почти ежегодно по этому поводу возникали интересные переписки. Остановимся на переписке из дела канцелярии таврического губернатора за 1853 год под заголовком “Об ограждении крымских татар от вредного влияния злонамеренных людей, могущих возбудить в них сочувствие к Турции”.

Осенью этого года новороссийский генерал-губернатор прислал экстренный через курьера запрос на имя таврического губернатора. Генерал-губернатор требовал немедленного донесения, для доклада государю императору, о том, “какой дух господствует теперь между крымскими татарами”, а главное “как ведут себя муллы и не обнаруживается ли вообще между татарами сочувствия к туркам и предосудительное в умах волнение” Губернатору предлагалось, кроме того, принять меры к “ограждению татар от людей злонамеренных”.

В ноябре 1852 года таврический губернатор донес по начальству, что с 1848 года никому из крымских татар не выдавалось заграничных паспортов, что “предполагать восстания в настоящее время нет повода” и что “принятие особых мер против татар не представляется необходимым”. Все же губернатором из политических соображений были тогда же предприняты перегруппировки казачьих частей, расположенных в Крыму, и испрашивалось усиление войск “двумя батальонами пехоты и некоторым числом конницы”.

Вскоре тот же генерал-губернатор вновь запросил губернатора о настроении татар, передавая, что до него дошли слухи, что “между татарским населением с самой весны будто бы начал проявляться весьма враждебный дух и нерасположение к русским и ко всем немусульманам, выражая свою враждебность в чертах самых резких и ужасающих”.

Тревога высших властей усилилась слухами о появлении в Крыму “некоторых эмиссаров с Востока с возмутительными грамотами”. Губернатор приступил к проверке всех этих сведений и, запросив в числе прочих управляющего таврическою палатою государственных имуществ о настроении татар, просил принять строгие меры наблюдения и сыска за ними и выяснить, какие именно лица духовного звания отправились в Мекку и до сих пор не возвратились в Крым. Само собой разумеется, что и на этот раз мусульманское духовенство сочтено было за турецких эмиссаров и панисламистских пропагандистов.

Вот что ответил, между прочим, управляющий палатой Брадке: “Не представляется повода обвинять татар в казенных селениях в неблагонамеренном образе мыслей или в распространении ложных слухов, а тем более в приготовлении к преступным действиям. Они занимаются своим хозяйством, живут смирно и вероятно и не предполагают, чтобы о них думали с подозрением”. Однако Брадке особым весьма секретным циркуляром на имя окружных начальников Крымского полуострова были приняты строжайшие меры сыска, учреждена летучая почта по сельским правлениям, даны особые инструкции офицерам и казачьим урядникам и прочее, помимо того предписывалось приступить к составлению списков татар, имевших оружие. Каждый такой татарин заподозрен был в измене и помыслах к восстанию, между тем как он думал не более как о добывании себе дичи для пропитания или охране своих виноградников.

Таврический губернатор вновь сообщил генерал-губернатору о лояльности татарского населения и донес, что, “за то поручиться можно, что никто из татар не желает возвращения турецкого владения” и что “опасению какого-нибудь общего или частного восстания нет никакого повода”. Несколько позже губернатор донес новороссийскому генерал-губернатору, что поводом ко всем слухам послужил, очевидно, случай ареста в Ялтинском уезде двух турецко-подданных Мустафы и Гасана, продававших листы с молитвой на турецком и арабском языках. Все отобранные от этих турок “листы писанные в кругах” оказались “только молитвами”. Тем не менее, вице-губернатор тотчас же предложил таврическому губернскому правлению выслать Мустафу и Гасана из пределов Крыма.

По собранным сведениям, у крымских татар оказалось до 1500 ружей. Однако, отсутствие признаков приготовления татар к восстанию было столь очевидно, что главнокомандующий южной армией уведомил в 1855 году таврического графа Адлерберга о том, что он не находит нужным отбирать у них эти ружья.

Высылки лиц, попавших в разряд политически неблагонадежных, производились русской администрацией в громадных размерах. Прежде всего, высылки применялись к “инородцам”. Часто административные высылки принимали массовый характер. В 1907 году Министр Внутренних Дел Столыпин циркулярным предписанием на имя губернаторов пытался положить некоторые ограничения “применению местными начальствами непосредственных административных высылок в порядке исключительных об охране законов”.

Во время севастопольской компании значительное число крымских татар было выслано из Крыма во внутренние губернии империи. Так происходило всякий раз, когда возникала война России с Турцией. В числе высланных находились не только татары - крестьяне, но и татары дворяне и чиновники, а также много лиц духовного звания. В 1857 году в виде особой, так сказать “высочайшей милости”, последовало соизволение на поселение высланных татар: крестьян — в малоземельные внутренние губернии, мещан — во внутренние губернии с припискою к государственным крестьянам или городским обывателям, а дворян и чиновников, “кои вели себя одобрительно”, там, где они пожелают. Однако, всем высланным, к какому бы сословию они не принадлежали, запрещалось навсегда возвращение в Крым. К сосланным татарам разрешено было “выслать их семейства из Крыма”.

В отношении татар, возвращавшихся в Крым, предписывалось принимать самые строгие меры и немедленно по этапу высылать таких лиц в место их постоянного жительства. На границе Крыма были расставлены особые посты и кордоны. Все же дороги, ведущие в Крым, находились под особым надзором окружных и уездных начальников, а также военных властей. Поэтому, случаи самовольного возвращения высланных татар в Крым были крайне редки. В тех же случаях, когда кому-нибудь из этих “преступников” удавалось прибыть в Крым, они, независимо от сословия, к которому принадлежали, возраста, состояния здоровья, а также побудительных причин, заставивших вернуться на родину, безжалостно схватывались полицией, бросались в острог и по этапу обратно водворялись во внутренние губернии.

В деле канцелярии таврического губернатора за 1858 год “Об арестовании татар, высланных в военное время из Крыма и самовольно сюда возвратившихся”, имеется переписка об аресте и высылке из пределов Крыма муллы дер. Чоргунъ Симферопольского уезда Аджи Смаила Османа-оглы: в 1854 году он был арестован донскими казаками, отправлен в острог в гор. Симферополь, а оттуда сослан в Курскую губернию. В 1860 году престарелый Аджи Смаил больным и полуслепым пробрался в Чоргун, чтобы здесь ликвидировать свое хозяйство.

Немедленно по прибытии в Чоргунъ, Аджи Смаил был схвачен становым приставом Симферопольского уезда и при посредстве командира таврического гарнизонного батальона отправлен по этапу в г. Херсон.

Если русские власти не стеснялись применять к мусульманскому духовенству административные репрессии в виде высылок, то тем менее они стеснялись в производстве у них обысков. Посещения жандармскими чинами квартир мусульманского духовенства стали заурядным явлением. Жандармерия и полиция не стеснялась даже посещать в переодетых костюмах мечети. Вот, например, факты, взятые из дела канцелярии таврического губернатора за 1912 год.

В феврале 1912 года помощником начальника таврического губернского жандармского управления ротмистром Леусом, в сопровождении околоточного надзирателя, был произведен обыск в квартире имама - хатипа прихода мечети Сеид Аджи Сеид Нафе в Симферополе — Абдуллы Эфенди Аджи Бекирова. Дело в том, что Бекиров, по агентурным сведениям, выписывал из присылаемых ему экземпляров турецкой газеты “Теариф-Мусульмин” противоправительственные статьи с целью составить из них брошюру.

Вся литература, найденная при обыске у хатипа, была отобрана, но, как и следовало ожидать, оказалось, что в ней нет ничего преступного, о чем начальник жандармского управления и донес таврическому губернатору.

В начале 1911 года население Каралезской волости Симферопольского уезда было заподозрено в приготовлениях к восстанию против русского правительства, отторжению Крыма от России для присоединения его к Турции, цареубийству, а также к убийству русских должностных лиц и прочее. Согласно поступившим к таврическому губернатору донесениям, татарское население покушалось на убийство урядника Петрова и последний, равно как и другие русские должностные лица, спаслись от смерти лишь благодаря случайности.

По этому делу были произведены многочисленные обыски и аресты среди татарского населения. Впоследствии выяснилось, что все эти обвинения были построены на ложных доносах и что жандармскими властями не было добыто никаких данных, достаточных для привлечения к ответственности арестованных татар. По докладу таврического губернатора, совместно с начальником таврического губернского жандармского управления, всего дела Товарищу Министра Внутренних Дел генерал-лейтенанту Курлову, последний приказал дело производством прекратить.

В конце 1911 и начале 1912 года от симферопольского уездного исправника вновь поступили сведения о происходящих в Каралезской волости противоправительственных собраниях татар. По сведениям исправника, движение среди татар возникло в дер. Чоргун, Албат и Кучук-Сюрен, при чем руководителями движения в д. Албат и Кучук-Сюрене являлись местные муллы. Сообщения эти основывались, главным образом, на показании урядника Петрова, который, переодевшись, зашел в мечеть дер. Кучук-Сюрен и лично слышал, как местный мулла Афуз Мамед призывал татар к помощи туркам и к борьбе за веру, а также на показаниях мещанина Ивана Васюкова, подслушавшего речь хатипа мечети Албат Сеита Халила Нафе, тоже призывавшего к борьбе с русскими.

Само собою разумеется, что муллы немедленно были арестованы. Кроме того, в г. Бахчисарае были арестованы и заключены в тюрьму братья Тарпи, из коих один состоял муллой. Оба они были заподозрены в противоправительственной пропаганде в Богатырской волости Ялтинского уезда.

При произведенном расследовании, сообщаемые симферопольским исправником сведения не подтвердились и выяснилось, что со стороны татар никаких враждебных выступлений по отношению к русским не было. Начальник таврического губернского жандармского управления донес таврическому губернатору, что тайных собраний среди татар не происходит и что, хотя мусульманское духовенство во время молитв в мечетях и призывает татар к пожертвованиям в пользу больных и раненых единоверцев, но “призывы эти вполне корректны и противоправительственного характера не имеют”.

Уголовное преследование татар и на этот раз было прекращено.

Каралезское дело так ярко рисует картину того административно-полицейского произвола, в котором приходилось постоянно жить крымским татарам, что своевременно мы на нем остановимся более подробно. Ныне же мы ограничимся опубликованием лишь нескольких документов, рисующих правовое положение мусульманского духовенства в русском государстве.

Мы несколько раз упоминали про сыск, производимый жандармскими и полицейскими властями в мечетях. Мы видели, какие формы принимал этот своеобразный сыск. Кроме того, встречались и среди частных лиц любители-сыщики, помогавшие русским властям. К таврическому губернатору поступали в большом числе анонимные и не анонимные доносы противоправительственной будто бы деятельности тех или иных мулл, мусульманских общественных деятелей и других.

Один из таких доносов, поступивший в 1916 году к таврическому губернатору Княжевичу на муллу феодосийской мечети Бедредина Абибуллу Эфенди-оглу и других лиц мы приводим ниже. Анонимное заявление, по обыкновению, не подтвердилось.

Политические доносы, обращенные к местным властям, тем интересны, что дают нам возможность понять политику официальной власти. Доносы, исходящие всегда от “ультра патриотов”, требуют принятая мер, часто практикуемых администрацией, и яснее обнаруживают мотивы тех или иных административных распоряжений.

Главнейшим доказательством “преступления” муллы Бедредина Абибуллы Эфенди-оглу являлось, конечно, то, что он учился в Константинополе. Ниже мы увидим, как русская власть относилась к духовенству, получившему образование за границей.

Согласно религиозному обычаю мусульман, каждое лицо, исповедующее Ислам, обязано, хотя бы один раз в жизни, отправиться в Мекку для поклонения гробу Магомета. Этот обычай соответствует христианскому обычаю поклонения гробу Господнему.

Поклонение гробу Магомета стало у мусульман как бы одним из священнейших и неотъемлемых догматов религии. Всякое стеснение мусульман в этом отношении равносильно вторжению в одну из самых сокровенных областей народной жизни. Понятно, что государство, провозгласившее принцип свободы религии, не может принимать мер к ограничению и, тем более, недопущению паломничества.

Мы видели уже из нескольких примеров, к чему на практике сводилась в России объявленная свобода вероисповеданий. Разумеется, и в деле паломничества российские мусульмане встречали со стороны правительства всякие затруднения и препятствия. Мало того, во многих случаях в течение многих десятков лет, крымские татары вовсе были лишены возможности исполнять свой религиозный обряд поклонения гробу Магомета, так как власти совершенно запрещали выдачу татарам заграничных паспортов.

Так, из отношения таврического губернатора от 14-го ноября 1829 года мы видим, что губернатором была вовсе запрещена выдача татарам заграничных паспортов; то же выясняется из многих подобного же рода документов.

В 1829 году таврический губернатор, донося о сделанных распоряжениях о невыдаче татарам заграничных паспортов, возбудил даже вопрос о принятии систематических мер к ограждению выезда татар в Мекку. Он советует ограничить сумму вывозимых паломниками денег и предлагает не допускать поездок в Турцию даже тем мусульманам, которые выезжают туда для получения наследства. Все эти меры, по мнению талантливого администратора необходимы потому, что паломники, побывавшие в Мекке, “приносят с собою новую силу духа мусульманского и утверждают оный в здешних жителях” и, не принося этими поездками никаких экономических выгод русскому государству, “возвращаются из Мекки лишь со званием хаджи”.

Однако заботы губернатора о благополучии вверенного ему татарского населения идут еще дальше. Местный сатрап из полицейских соображений и во имя укрепления на окраине русского духа дерзнул даже просить изменить религиозный быт мусульман, сложившийся десятками столетий. Он предложил, в целях окончательного уничтожения влияния турецкого духовенства на крымских татар, провозгласить таврического Муфтия Шейх-Уль-Исламом. Последний, по проекту губернатора, будет давать мусульманам отпущение грехов, что вполне заменит собою паломничество в Мекку.

Проекты изобретательного правителя Крыма были столь радикальны, что не встретили сочувствия новороссийского генерал-губернатора, но последний, однако, счел своим долгом “душевно и искренно” благодарить губернатора за “примерное внимание, какое обращается им на все части вверенного ему управления, изыскивая способы к улучшению оных”.

Если после долгих мытарств некоторым мусульманам и удавалось проскользнуть в Мекку, то следование обратно через порты сопровождалось ужасающими физическими условиями. Паломникам, как свидетельствует всеподданнейший отчет таврического губернатора за 1913 год, приходилось ждать очень долго очереди для пропуска через феодосийский карантин. По словам отчета, “это ожидание, утомительный и долгий путь, пост во время праздников настолько обессиливали паломников, что некоторые умирали в карантинах или по дороге на родину”. Вот так русское правительство ревностно заботилось о религиозных нуждах мусульман.

Как было указано выше, поклонение гробу Магомета предписывается религиозным обычаем каждому правоверному мусульманину. Согласно правилам Шариата, богоугодным делом является также и оказание помощи бедным мусульманам, не имеющим средств для поездки в Мекку. Лишение бедных возможности собирать средства на эту цель, а также лишение мусульманам возможности приносить единоверцам такую материальную помощь равносильно нарушению религиозных правил.

Русское правительство в своих мероприятиях не стеснялось и в этом отношении. Не говоря о рядовых лицах, но и духовенство, приезжавшее в Крым из Турции для сбора денег на указанную цель, или не допускалось в Крым вовсе, или же под тем или иным предлогом высылалось из Крыма. Между тем большинство лиц, приезжавших в Крым за сбором денег, происходило от крымских татар, рассчитывавших, конечно, получить у своих родственников и единоплеменников посильную помощь.

Для примера укажем на дело канцелярии таврического губернатора за 1843 год “О наблюдении за турецко-подданными Мустафою Гусейном и Селимом Мухамедом, отправившимися в Крым для собрания у татар денег”. Предупреждение о выезде этих мулл в Крым таврическим губернатором было получено от российской императорской миссии в Константинополе.

Губернатор немедленно предписал Керчь-Еникальскому градоначальнику и евпаторийскому городничему, в случае прибытия этих лиц в Крым, “выслать их обратно за границу под благовидным предлогом”.

Такое распоряжение вызвало даже недоумение и.д. Керчь-Еникальского градоначальника капитана Пеларского, так как последний не мог найти “благовидный предлог” для высылки лиц, получивших от российской миссии в Константинополе надлежащий паспорт и, следовательно, имевших законное право для въезда в Крым.

Очевидно, Керчь-Еникальский градоначальник получил выше надлежащие инструкции, так как мы узнаем, что он предложил карантинному правлению выслать муллу Селима Мухамеда обратно за границу.

В июле того же 1843 года российский посланник в Константинополь препроводил таврическому губернатору список турецко-подданных духовного звания, отправившихся по паспортам российской миссии в Крым.

В том же месяце Керчь-Еникальский градоначальник доносил таврическому губернатору о сделанном распоряжении о не впуске через порты вверенного ему управления в пределы России лиц, показанных в списке российского посланника.

Если такова была политика русского правительства в 40-х годах прошлого столетия, то нисколько от нее не отличалась политика наших дней.

Секретным циркуляром, изданным на имя начальников полиций в 1912 году, губернатор сообщал о том, что ежегодно в Симферополь является из Турции до 50 человек турецких мулл, которые разъезжая по татарским деревням, собирают с поселян, по правилам Шариата, известную долю доходов, как деньгами, так и натурою — хлебом. Губернатор предписывал установить за ними строгое наблюдение и, в случае уличения мулл в производстве сбора пожертвований, привлекать их к ответственности.

Всякий мусульманин, особенно из духовных лиц, возвращающийся в Крым после паломничества к гробу Магомета, неминуемо рисковал быть обвиненным в противоправительственных сношениях с турками и высланными из пределов Крыма во внутренние губернии России или Сибирь.

В 1853 г. к новороссийскому генерал-губернатору поступили сведения о том, что четверо крымских татар духовного звания по пути из Мекки остановились в Константинополе, посетили турецкого сановника Ризу-пашу и уверяли его, что в Крыму все готово к восстанию против русских властей. Как это ни странно, но такого рода, казалось бы, секретный, разговор стал известен какому-то командиру русского парохода в Константинополе, сообщившему об этом кому следует. Генерал-губернатор предписал таврическому губернатору “немедленно принять самые действительные меры к удостоверению в образе мыслей татар и к уничтожению преступных их замыслов”.

В то же время был затребован список всех татар духовного звания, уехавших в Мекку и не вернувшихся обратно в Крым. За всеми возвращавшимися из Мекки татарами должно было быть установлено строгое наблюдение, “следя их действия с минуты вступления на землю Крыма”. Русский император, заинтересовавшись этим делом, повелел упомянутых выше четырех татар духовного звания, по возвращении в Крым, выслать на жительство в гор. Калугу и Ярославль.

Если бы в этом году какие-либо муллы вернулись в Крым, их неминуемо постигла бы участь ареста и отправления по этапу в Калугу и Ярославль.

Но, по счастью, оказалось, что с 1848 по 1853 г. таврическим губернатором никому из крымских татар не было выдано ни одного заграничного паспорта и что в феврале 1848 г. был выдан только один заграничный паспорт на имя поселянина Али Смаила Оглы, отправлявшегося в Мекку.

Право, странным было бы, если мы, зная все несчастья и мытарства паломников, предположили, что этот единственный человек, которому посчастливилось получить заграничный паспорт, благополучно им воспользовался. Из переписки мы узнаем, что Али Смаил Оглу, благополучно выбравшийся из Крыма, был арестован в Закавказском Крае, по распоряжению наместника кавказского, и, вместе с отобранным от него на выезд за границу паспортом, препровожден в апреле 1848 г. на место жительства в Крым, где и водворен.

Русское правительство так бережно оберегало крымских татар от влияния турок — их единоверцев, что случаи, когда татарам выдавались заграничные паспорта, были единичными и исключительными. В 1860 году новороссийский генерал-губернатор гр. Строганов телеграммой на имя таврического губернатора сообщил высочайшее повеление, разрешавшее выдавать паспорта татарам, желавшим выехать за границу “не иначе как с особого по каждой просьбе разрешения, лично его (гр. Строганова) или таврического губернатора”.

В 1861 году симферопольский земский суд вполне основательно в своем запросе на имя военного губернатора г. Симферополя и таврического гражданского губернатора Жуковского выразил сомнение в распространении этого запрещения на удостоверения выдаваемые земским судом татарам, выезжавшим за границу для поклонения гробу Магомета.

Таврический военный губернатор разъяснил земскому суду, что в этом случае суд должен руководствоваться циркулярным предписанием и никому из татар никаких удостоверений не выдавать, не получив на это особого предписания.

В 1876 г. Министр Внутренних Дел Тимашев вновь подтвердил запрещение выдавать татарам паспорта на выезде за границу; все такие ходатайства предписывалось отклонять “под какими бы предлогами они не поступили”.

Помимо невыдачи татарам заграничных паспортов для выезда в Мекку, русское правительство принимало меры к недопущению обращения в России книг, брошюр, всякого рода литературы, изданной за границей по мусульманским религиозным вопросам. Так, например, в 1915 году таврический губернатор секретным циркуляром на имя начальников полиции предписал принять меры к прекращению распространения среди мусульман присланных из Медины писем, касающихся чудес, произошедших на могиле пророка Магомета.

Мусульманское духовенство пользовалось большим влиянием на широкие круги мусульманского населения.

Вот почему русское правительство принимало все меры к тому, чтобы в лице магометанского духовенства всех рангов иметь людей политически благонадежных, покорных всяким распоряжениям, а в худшем случае людей инертных и чуждых какой либо политике.

Уже сам закон в ряде статей т. XI, ч. 1 Свода Законов российской империи устанавливает правила, согласно коим к занятию должностей приходских мулл могут быть допускаемы только те лица, кои отличаются “надежностью, верностью и добрым поведением”.

Для обеспечения государства такими “надежными верными” муллами правительство принимало соответствующие меры административного воздействия. Главнейшими средствами такого воздействия были: неутверждение в должностях мулл, имамов, хатипов и муэдзинов, допущение к занятию этих должностей лиц, политическая благонадежность коих была тщательно проверена полицейскими и жандармскими властями, устранение мусульманского духовенства от занимаемых должностей при малейшем проявлении ими культурно-национального самосознания и прочее.

Ближайшее определение политической физиономии мусульманского духовенства было вверено усмотрению губернаторов; помимо того, центральная власть время от времени давала по этому поводу те или иные руководящие указания. Субъективная оценка политической благонадежности мусульманского духовенства основывалась на отзывах жандармерии и полиции, соответственных справках из департамента полиции, охранных отделений и т. п.

Присматриваясь к административной практике, мы видим, что в Крыму неутверждение лиц, избранных на духовные должности, вызывалось самыми разнообразными причинами. Прежде всего, не получали утверждения лица, когда либо побывавшие в Турции. В соображение не принималось вовсе, для чего и по какому делу совершались такие поездки. Ездил ли крымский татарин в Турцию для поклонения гробу Магомета ⁴, приобретения образования или получения наследства, на заработки, по торговым делам или для свидания с родственниками, уже самый факт этой поездки являлся в глазах администрации предосудительным и служил безусловным поводом неутверждения его в духовной должности; при этом, вовсе не принимались во внимание ни принадлежность отлучки такого лица из Крыма, ни принадлежность его к духовному званию. Во всех этих случаях, несмотря даже на благоприятные отзывы губернской жандармерии и уездного начальства, лицо, избранное на духовную должность, не утверждалось в этой должности.

Этой мерой татарское население лишалось возможности в рядах своего духовенства лиц с необходимым духовным образованием, так как последнее поставлено было на должную высоту лишь в Турции.

Далее, неутверждение в духовной должности следовало всякий раз, когда об избранном кандидате поступали неблагоприятные в политическом отношении сведения начальника таврического губернского жандармского управления или уездных начальников, вроде того, что у данного лица был когда то произведен обыск, хотя бы при обыске ничего преступного не было обнаружено, или оно отличается “вредным образом мыслей”. Наконец, препятствием к утверждению духовенства служили циркулярные указания департамента духовных дел иностранных исповеданий.

В деле недоверия к мусульманам правительство шло все далее и далее: в политической неблагонадежности заподозрены были лица, получившие богословское образование, как в России, так и заграницей. По этому поводу в 1911 году Министром Внутренних Дел Макаровым был издан циркуляр, подтвержденный затем в 1914 году. Согласно циркуляру, муллы, не принадлежавшие к русскому подданству или получившие богословское образование за границей (Турции и Египте) безусловно не допускались к занятию в России духовных должностей, лица же окончившие новометодные медресе: Галеевское в Казани, Хуссаиновское в г. Оренбурге, Галие в Уфе, допускались к должностям мулл только при том условии, если губернское правление располагало сведениями об их политической благонадежности и непричастности к “религиозно-племенной агитации”.

Муллы, не удовлетворявшие видам русского правительства, независимо от времени состояния их в духовной должности, немедленно без всякого стеснения увольнялись и арестовывались. Из печатаемых документов канцелярии таврического губернатора видно, что в одном только 1911 году были арестованы и заключены в тюрьму: хатип соборной мечети г. Бахчисарая Али-Эфенди Ахмет Тарпи, имам мечети деревни Кучук-Сюрен Афуз Мамед Али Эфенди и хатип мечети дер. Албат Аджи Сеит Халиль Сеит Нафе оглу.

Большое значение русская администрация придавала личности главы мусульманского духовенства—Муфтия. Задолго до выборов Муфтия, местный губернатор прилагал все усилия к тому, чтобы в число трех кандидатов, избираемых на должность Муфтия, попали лица, угодные администрации, как по своему характеру, так и политическим убеждениям. Имея трех кандидатов высшая администрация, казалось бы, имела уже достаточный простор для выбора Муфтия. Но, обыкновенно, недоверие к мусульманам было столь велико, что случалось, что ни один из кандидатов, избранных при особом воздействии губернатора на выборщиков, не отвечал взглядам местной администрации. Тогда выборы под тем или иным предлогом Министерством Внутренних Дел отменялись, назначались новые и пост Муфтия замещался лицом “благонадежным”.

Воспроизводимое ниже доверительное письмо главноначальствующего над департаментом духовных дел иностранных исповеданий на имя таврического губернатора Кавелина, от 1880 года, раскрывает, любопытную попытку губернатора пренебречь всеми существующими законами и формами относительно выбора Муфтия. Для проведения на эту должность чиновника Караманова, губернатор просто напросто предлагал, не считаясь с выборами, вовсе пренебречь их результатами и назначить на должность Муфтия Караманова, не попавшего в число трех кандидатов и не имеющего на то законного права. Эту героическую меру Кавелин предлагал принять в виду “невежества и религиозного фанатизма” крымских мусульман.

Испрашиваемая губернатором мера была столь противозаконна, груба и цинична, что не встретила на этот раз сочувствия высших сфер; это дал ему понять главноначальствующий над департаментом духовных дел в выражениях, однако, самых осторожных и деликатных.

Из другого дела той же канцелярии за 1849 г. мы узнаем о возбужденном таврическим губернатором вопросе об отмене состоявшихся в этом году выборов таврического Муфтия, так как Муфтием был избран сын покойного Муфтия - Сеид-Джелилъ Челеби Сеид-Джелиль оглы, “неимеющий надлежащих качеств этого места”. Ставленником местного губернатора являлся Кады Эскер Сеит-Халил-Эфенди, “которому однако ж баллотировка не благоприятствовала”.

Тот же администратор приветствует намерение высшего начальства заменить должность секретаря таврического Магометанского духовного правления чиновником, присылаемым из Петербурга, ввиду “важности” должности секретаря духовного правления, “дающего направление всем делам”. Командирование такого чиновника, по мнению генерал-губернатора, имело бы громадное значение правительственной общественной пользы”.

Таврический губернатор идет еще далее предположения начальства; он проектирует ввести в состав таврического магометанского духовного правления члена-секретаря с правом голоса в коллегии и удостоверяет, что “при такой обстановке дела “все дела духовного правления приняли бы другой ход”.

Неудивительно, что, при практиковавшихся на выборах способах административного воздействия, на пост Муфтия назначалось по большей части лицо, послушное всем велениям русской власти. Яркий пример такого угодничества Муфтия вырисовывается из дела канцелярии губернатора за 1833 г. “о командировании Кады-Эскера Османа-Эфенди по губернии для отобрания от татар вредных для них и общего спокойствия рукописей”.

Услужливый Муфтий Сеит-Джелилъ-Эфенди с помощью, как на подбор, единодушного магометанского духовного правления и при содействии “неизменно преданного правительству” Кады-Эскера Османа Эфендия сумел по своей инициативе и с полного одобрения и поощрения таврического губернатора, а также Министра Внутренних Дел, отобрать от мусульманского духовенства и татарского населения все имевшиеся у них старинные рукописи, “не согласные ни с законом, ни с правилами благоразумия”.

Все эти исторические рукописи, которые, по выражению таврического губернатора, “имеют лишь повредить чести русских татар, верноподданных государя, отца нашего”, были, под видом собирания книг с записью вакуфов, отобраны от мусульманского духовенства и татарского населения Кады-Эскером Османом Эфенди и, по приказу Министра Внутренних Дел, сожжены; так было уничтожено достояние громадной исторической культурной ценности; этот неслыханный акт вандализма был совершен таврическим губернатором, увы, совместно с таврическим Муфтием. Надо полагать, этот злосчастный Муфтий был награжден какой либо “большой золотой медалью” с портретом русского императора и с надписью “за усердие”, подобно тому, как в 1913 г. награжден был имам одного из приходов г.Бахчисарая, “удостоившейся чести” трогательно приветствовать представителя государя императора—генерала Княжевича, по случаю открытия в Бахчисарае памятника в память 300-летия царствования дома Романовых.

В Крыму, кроме того, нашелся один мулла, служивший, конечно, не без выгоды для себя, с особым рвением русским интересам, занимавшийся среди своих единоверцев политической агентурой и прочее. Этот мулла, человек самой низкой нравственности, занимался вымогательством, шантажом и ложными доносами; занял он духовную должность, разумеется, благодаря покровительству и выборным махинациям местной власти.

Прихожанам стоило неимоверных усилий, чтобы избавиться от этого пастыря. Изгнанный из одного прихода, он, при поддержке уездной полиции, получал приход в другом уезде и новым прихожанам приходилось опять вести долгую и упорную борьбу. Если местная власть недостаточно энергично поддерживала таких неугодных прихожанам духовных лиц, то за них заступались всегда высшие сферы.

Ознакомимся с этим характерным делом и посмотрим, каким лицам оказывалась администрацией полная поддержка.

В 1911 г. жителями г. Бахчисарая был изгнан мулла Халилев⁵, уличенный татарами в тайных сношениях с Бахчисарайским полицеймейстером Корсаковым. Халилев предоставлял ему сведения о политической неблагонадежности татар. Сведения, даваемые Халилевым, всегда преследовали чисто корыстные цели, на почве политического шантажа тех или иных лиц. Удаленный от должности (прихожане просто напросто отказались с ним молиться в мечети), Халилев открыл торговлю обувью, которую вынужден был ликвидировать, в виду своей недобросовестности; точно также он должен был закрыть и открытую им в Бахчисарае кофейню, так как местные жители объявили кофейню под бойкотом. Вскоре Халилев предложил свои услуги начальнику жандармского управления, но последний, в виду их бесполезности от них отказался.

В деревне Ай-Василь Халилев вновь получил назначение муллы и здесь опять своим поведением возбудил против себя ненависть всего населения, в результате чего потерял и этот приход.

Несмотря на все это, в 1913 г. директор Департамента духовных дел иностранных исповеданий Менкин попросил таврического губернатора оказать Халилеву некоторые льготы в смысле допущения его к занятию должности муллы. В заслугу Халилева ставилась консервативность его убеждений, Халилев, по мнению департамента, являлся весьма желательным кандидатом на духовную должность, “особенно, если принять во внимание несомненную наличность среди мусульман и, в частности, среди мусульманского духовенства прогрессивных течений с националистической окраской”.

Департамент духовных дел вовсе не смущался мотивировкой увольнения Халилева от должности. В качестве довода в пользу возможности возвращения Халилева к духовной должности, департамент приводил, между прочим, и то соображение, что 21 февраля 1913 г. последовали высочайшие милости даже по отношению лиц, изобличенных в преступных деяниях.

С каким участием и трогательным вниманием Министерство заботилось о своем политическом агенте — Халилеве, совершенно скомпрометированном в нравственном отношении в глазах населения.

Для лучшей характеристики личности Халилева, нашедшего в высоких сферах столь ревностных защитников мы печатаем один из ложных доносов, поданных Халилевым в 1913 г. Министру Внутренних Дел через ялтинского градоначальника, пресловутого генерала Думбадзе и, кроме того, несколько рапортов бахчисарайского полицеймейстера Корсакова, привлеченного впоследствии к уголовной ответственности за целый ряд служебных преступлений корыстного характера. Деятельность Корсакова, как свидетельствуют документы, тесно переплелась с деятельностью Халилева. Кстати, мы узнаем, — попечению каких “талантливых” администраторов вверяла крымских татар высшая администрация. Мы говорим “талантливых”, так как такой крупный в глазах русской власти мусульманский центр как “закоренелый в мусульманстве” Бахчисарай поручался обыкновенно управлению лица, обладавшего выдающимися служебными качествами.

К счастью, домогательства департамента духовных дел остались неудовлетворенными и крымским татарам не суждено было вновь увидеть Халилева в качестве духовного пастыря. Не суждено было возвратиться к власти и полицмейстеру Корсакову, встретившему заступничество и поддержку покровского отдела союза русского народа, в числе членов которого, как это ни странно, был и упомянутый Халилев.

Вплоть до 1912 года в русском законодательстве содержалось постановление, согласно которому на духовные должности в Крыму могли избираться только лица духовного сословия.

При крайней малочисленности духовного сословия, татары испытывали большой недостаток в муллах, особенно тогда, когда в середине прошлого века, после массовых переселений крымских татар в Турцию, число духовных лиц еще более уменьшилось. Благодаря этому, громадное число мусульманских приходов оставалось или вовсе без мулл, или обслуживалось лицами, временно допущенными к этой должности.

Из всеподданнейшего отчета по Таврической губернии за 1890 год видно, что из 737 мечетей Крыма - в 281 мечети богослужение производилось упомянутыми выше лицами. Такое ненормальное положение вещей заставляло местную губернскую администрацию, конечно, не столько в заботах о религиозных потребностях населения, сколько по причинам чисто политическим, ходатайствовать перед высшими сферами о разрешении занимать духовные должности лицам и не духовного сословия.

Так, ходатайствовал об этом таврический губернатор в упомянутом отчете, предупреждая, что устранение огромного числа неправоспособного мусульманского духовенства вызвало бы последствия нежелательные и даже опасные для общественного спокойствия “неудовольствие и брожение умов среди татар”.

Помимо местной администрации с многочисленными ходатайствами подобного рода обращались к высшему начальству мусульманские общества и татарское дворянство – мурзы. Несмотря на все это, разрешение занимать магометанские духовные должности лицами всех сословий последовало только в 1912 году. Вот как долго, в течение целого почти столетия, мусульманам пришлось ждать давно назревшей реформы. Устаревшие законы, созданные в интересах ограждения татар от проникновения в их среду влиятельных лиц прогрессивного направления, не только не изменялись, но, напротив, постоянно подтверждались циркулярами.

Перейдем к мерам, которые русское правительство предпринимало в отношении духовного управления мусульман.

В том же, например, всеподданнейшем отчете губернатор ходатайствовал о реорганизации таврического магометанского духовного правления. Проектируемые реформы, конечно, сводились не к усилению влияния самих же татар на управление своими религиозными делами, а к усилению надзора и опеки со стороны администрации. Губернатор находил, что духовное правление является “учреждением вредным и нежелательным”; для искоренения всех бед он предлагал изъять все вакуфы из ведения духовного правления и во всем остальном подчинить правление “строгому ответственному надзору губернской администрации”.

Мы знаем к чему свелась деятельность учрежденной вакуфной комиссии. Вакуфы, составлявшие неотъемлемую собственность всего татарского народа, связанные с удовлетворением его культурных и религиозных потребностей, были переданы в руки русских чиновников; влияние татар на управление вакуфами было окончательно парализовано, а сами вакуфные земли стали объектом всяких экспериментов со стороны этих непрошенных хозяев; началась та погромная деятельность, которая привела к потере крымскими татарами более чем ²/₃ этого богатого достояния.

Одно из дел канцелярии таврического губернского правления за 1912 г. красноречиво говорит нам об интересной попытке департамента духовных дел иностранных исповеданий реорганизовать управление религиозными делами мусульман.

Побудительной причиной к этим шагам послужило “наблюдающееся среди мусульман за последние годы усиление религиозно-национального движения”. Департамент духовных дел вынужден был в этом случае привести в движение свой бюрократический механизм, под давлением так сказать, внешних сил.

Любопытно отметить, какие пути намечало Министерство Внутренних Дел к пересмотру русского законодательства по мусульманскому вопросу. Конечно, заинтересованные лица - сами мусульмане - не привлекались к работе: ни в качестве представителей от каких либо мусульманских общественных организаций, ни в качестве тех или иных персонально приглашенных общественных деятелей. При Министерстве Внутренних Дел было создано особое совещание с представителями “местных учреждений и подлежащих ведомств”. Вся подготовительная работа по сбору статистических сведений должна была производиться без “особой огласки”; департамент духовных дел запрещал даже обращаться к сбору всех статистических данных “непосредственно на местах”. Собирать сведения, непосредственно на местах” можно было лишь в случаях “крайней в том необходимости”, так как особому совещанию вполне были достаточны сведения, имевшиеся уже в распоряжении губернских учреждений.

Если все подготовительные работы г.г. Менкиных, Тарановских и пр. лиц производились при такой таинственности, то нечего и говорить о том, какого сорта реформы должны были быть поднесены российским мусульманам.

Мы не будем входить в разбор и критику постановлений российского законодательства относительно постройки мечетей; скажем только, что администрация всегда ставила мусульманам бесчисленные препятствия к постройке мечетей, сбору на это денег и т.п. Но этого мало. При всяком удобном случае, при уменьшении числа прихожан мечетей, последние сносились, при чем земли, на которых были построены мечети, переходили либо в казенную собственность, либо в жадные руки попавших в Крым русских чиновников, заполнявших здесь новые административные учреждения и искавших наживы.

Но бывали случаи прямого издевательства и глумления над религиозными чувствами мусульман.

Так, к приезду в Бахчисарай русской императрицы Екатерины в 1787 г. приурочен был ряд новшеств в ханском дворце, в числе коих надлежит отметить бесцеремонное отношение к религиозной эмблеме мусульман, выразившееся в замене изображения луны, помещавшейся над “Железными дверьми”, двуглавым орлом⁶.

Более важны случаи обращения мечетей в православные храмы.

Например, в 1783 году, при занятии Крыма русскими войсками, Судакская мечеть, при которой находился хатип и муэдзин, была превращена в православную полковую церковь во имя св. ап. Матвия⁷

В 1792 году в г. Тамани командир егерского батальона русских войск, для совершения молебствия по случаю получения копии с грамоты, данной войску русскою императрицею “очистил мечеть в крепости”. По свидетельству Палласа, эта же мечеть с минаретом служила православною церковью⁸.

Нам интересно знать, какая судьба постигла мечеть крымских татар, сооруженная в г.Петербурге. Некоторые сведения по этому поводу находим в статье О.Акчокраклы: “Военная служба крымских татар⁹”.

“Александр I, сообщает Акчокраклы, повелел формировать в Петербурге лейб-гвардии крымскотатарский эскадрон. Содержание эскадрона приняло на себя все крымскотатарское население, обложив себя ежегодным подушным налогом в 17 коп. На эти средства не только содержался эскадрон крымцев, но еще хватило на постройку в Петербурге, на Обводном канале, фундаментальных казарм. По расформировании эскадрона в 1864 году, казармы эти перешли распоряжение в донских казаков - артиллеристов. В этих, обошедшихся крымским татарам около 700 000 руб. казармах, была также построена красивой отделки мечеть с михрабом и минаретом для религиозных потребностей крымцев. Неизвестна причина расформирования этого эскадрона, неизвестно также, какая судьба постигла мечеть при казармах после передачи их донцам. Но известно одно, что с того времени до последних дней мусульмане Петербурга отправляли свое богослужение в наемных квартирах в то время, когда можно и нужно было передать военную мечеть крымцев в распоряжение столичных мусульман”.

В лучшем случае мечети превращались в склады под военное имущество.¹⁰.

Ниже из истории открытия в Петербурге 4-го мусульманского прихода мы увидим, каких громадных усилий стоило мусульманам открытие нового молитвенного места. Всем ведь памятны возмущение правительственного официоза “Нового Времени” по поводу разрешения постройки в Петербурге мечети и резкие выступления по тому же поводу православного духовенства в Государственной Думе.

Но русское правительство не ограничивалось запрещением построек мечетей - при всяком удобном случае мечети закрывались, а число приходов сокращалось. Вот красноречивые цифры: в 1805 г. в Крыму, без Ялтинского уезда, имелось 1556 мечетей и 5139 хатипов, имамов и муэдзинов¹¹, а в 1914 г. число мечетей составляло лишь 653 (с названным уездом 729)¹²; число же лиц мусульманского духовенства к 1912 году сократилось до 787 человек (включая Ялтинский уезд 942).¹³.

Вообще, основной чертой русской государственной власти являлась ее нетерпимость к нехристианским исповеданиям. Переход из христианства в магометанство был совершенно недопустим. Виновные в отступничестве от православной церкви предавались уголовному суду.

Секретный циркуляр 1834 г. “О порядке рассмотрения дел об уклонении новокрещенных в мусульманство” иллюстрирует достаточно выпукло, каким преследованиям, судебным и административным, подвергались насильственно обращенные в христианство крымские татары за обратный переход в мусульманство.

Преследуя татар, вернувшихся к исповеданию Ислама, высшая администрация с крайним подозрением относилась к мусульманскому духовенству; русскому правительству постоянно чудилось, что мусульманское духовенство прилагает особые усилия для обращения лиц православного исповедания в магометанство.

В 1909 году департамент духовных дел иностранных исповеданий потребовал от губернаторов представления сведений обо всех случаях перехода в магометанство, о влиянии на эти случаи мусульманского духовенства, мусульманских конфессиональных и национальных организаций и прочее. Вместе с тем, согласно давно установившемуся принципу вмешательства административной власти в дела церкви, губернаторы запрашивались, какие меры ими были приняты к усилению православия и противодействию магометанскому прозелитизму.

К успокоению департамента духовных дел, таврический губернатор сообщил об имевших место лишь нескольких случаях перехода в магометанство, объяснявшихся, по его словам, социально-экономическими причинами. Губернатор добавлял, что “открытых выступлений в деле привлечения православных в магометанство со стороны мусульманского духовенства не наблюдалось” и что, принятие каких либо мер со стороны административной власти необходимостью вызывалось”.

Установлению подозрительного отношения к мусульманскому духовенству, несомненно, содействовало православное духовенство.

Так, православное духовенство в лице “противомусульманских миссионеров” и администрация действовали в Крыму в полном согласии друг с другом. Характерный заголовок одного из дел канцелярии таврического губернатора за 1798 год говорит сам за себя. Вот заглавие секретного дела № 5: “О случившихся неудовольствиях при приводе в веру христианскую протопопом Саурским турецкой колонии”.

Было бы наивно думать, что свобода совести, провозглашенная в 1905 г. изменила положение дела. Как и до провозглашения манифеста, всякие обращения к власти с просьбами о разрешении перехода в магометанство оставлялись всегда “без последствий”.

Этот циркуляр представлял собою попытку аннулировать разъяснение Правительствующего Сената, признавшего в одном из решений, что общество, ставящее задачей улучшение материального и нравственного положения лиц одного исповедания, не может быть признано на этом лишь основании “преследующим религиозные цели”. Это решение имело своим последствием перенесение утверждения уставов таких обществ из Министерства Внутренних Дел в губернские по делам об обществах и союзах присутствия.

Тем не менее, Министр Внутренних Дел, нисколько не смущаясь, сделал интересную попытку вновь прибрать все общества описанного типа под исключительный контроль и надзор Министерства. Все эти общества, по мнению Министра, должны были неизменно преследовать цели религиозно-политические и, следовательно, вредные для русской государственности, поэтому для утверждения уставов таких обществ должен был быть восстановлен старый порядок.

Для противодействия влиянию появившихся за последнее десятилетие различных национальных организаций, не выходивших, однако, за пределы благотворительности, правительство принимало всевозможные меры к учреждению на местах отделений общества союза русского народа, русского народного союза Михаила Архангела, русского собрания и т. д. Главнейшими вдохновителями этих обществ были, конечно, провинциальная милиция, жандармерия и местное православное духовенство. Покровительствуемые местным губернским начальством и изрядно субсидируемые народными деньгами, к которым принадлежала не одна копейка мусульманского населения, эти общества, представлявшие идейные, так сказать, течения русской бюрократии, открыли свои отделения во всех уголках Крыма, отравляя там атмосферу междунациональной жизни: но на этом вопросе остановимся в другой раз.

Иногда, мусульмане делали попытки заявлять о своих нуждах, но всякий раз их намерения пресекались в корне. Съезды мусульман, каких бы вопросов они не касались, не допускались русским правительством. Поэтому съезды происходили в подпольной обстановке, с крайним затруднением приходилось исполнять их постановления.

Из официальной переписки выясняется, например, какие меры были приняты Министерством Внутренних Дел в 1907 году по отношению к делегатам мусульманского съезда в г. Уфе, посвященного, кроме культурно-национальных вопросов тоже, чисто религиозным делам. В числе последних съезд поднял вопрос о праздновании пятницы путем прекращения в этот день торговли в татарских магазинах.

Против делегатов съезда муллы Соберзяна и купца Хакимова приняты были экстренные меры, и они не были допущены к объезду губерний с мусульманским населением; их не пропустили, конечно, и в Крым.

Из другого дела канцелярии таврического губернатора мы узнаем, какие административно-полицейские меры были приняты в 1913 году при попытках мусульманского духовенства собираться на съезды для обсуждения своих религиозных нужд.

После одного такого съезда все дальнейшие были запрещены, о чем циркулярно было сообщено всем губернаторам.

Естественно, что притеснения татар, касающиеся всех областей народной жизни, вызвали в верхних слоях народа, главным образом среди интеллигенции, общественное движение в пользу создания таких государственных условий, которые дали бы возможность освободиться многомиллионным мусульманским массам от гнета русской власти. Это общественное движение, охватившее все передовые элементы мусульманства, стремилось вырвать массы из темноты невежества и приобщить их к культуре и цивилизации.

Почти во всех крупных центрах России образовались мусульманские организации, поставившие себе просветительные цели. Такие же организации появились за границей, главным образом, в Турции. Кое-где этими организациями стали издаваться газеты.

Путь к национальному возрождению народа, избранный мусульманской интеллигенцией, являлся самым долгим, но вместе с тем наиболее действительным. Предполагалось реформировать школьное дело, преобразовав конфессиональные школы - мектебе и медресе - в светские школы с кадром образованных светских учителей новыми методами преподавания и расширенным курсом и широко распространить в массах народное просвещение, устранив тем тот умственный застой народной жизни, который столь ревностно оберегался русским правительством.

Из печатаемой ниже секретной записки русской агентуры в Константинополе о национальном движении в России мы видим, как трудно было мусульманской интеллигенции работать для святого народного дела. Возникшие мусульманские общества ликвидировались, а руководители мусульманского движения принуждены были эмигрировать за границу или, оставаясь в России, подвергаться всем тягостям административных репрессий. Мусульманские газеты и журналы подвергались всевозможным карам и при всяком удобном случае закрывались. Часто к надзору за татарскими газетами привлекались даже русские священники.

Так, в качестве “наблюдающего” за издававшейся в 1909-1910 г.г. в гор. Карасубазаре газетой “Крым Седасы” фигурирует священник отец Николай Саркин, получивший на исполнение своих новых оригинальных обязанностей “полное согласие” и “архипастырское благословение” преосвященного епископа таврического Алексия.

Этот факт в лишний раз свидетельствует о тесной связи православного духовенства с административной властью, и его постоянном политиканстве, направленном под час к разжиганию национальной вражды.

Можно себе представить, как далеко простиралось вторжение священника “наблюдателя” в затрагиваемые газетой “Крым Седасы” вопросы по устроению религиозной жизни крымских татар. Разумеется, газета скоро вынуждена была прекратить свое существование.

Помимо гонений на мусульманскую прессу российское правительство принимало все меры к недопущению в Россию газет и журналов, издававшихся в Турции. Особенную тревогу в правящих кругах вызывал еженедельный константинопольский журнал “Тааруфул-Муслимин” издававшийся младотурками. В 1910 году департамент духовных дел иностранных исповеданий посвятил этому журналу специальный циркуляр на имя губернаторов.

Так как притеснения мусульман не ограничивались либо одной областью в России, а распространялись на всех российских мусульман без исключения, то, само собою разумеется, у младотатар (назовем так мусульман-прогрессистов) являлась мысль об общности их интересов и необходимости согласовать свои действия по борьбе за освобождение народа. Но отсюда далеко до так называемого панисламизма, течения в мусульманстве, признающего необходимость единого государственного объединения мусульман всего мира.

Русскому правительству всегда чудилось, что российские мусульмане стремятся именно к такому объединению с мусульманами всех стран под верховенством турецкого султана. Правительству постоянно грезилось прибытие в Россию особых турецких эмиссаров - пропагандистов панисламистских идей. По этому поводу предпринимались спешные меры, из Петербурга летели срочные предписания об арестах и высылках прибывших турецких агитаторов и т. д. Но всегда эти опасения были излишними и не вызывались действительным положением вещей.

Обратимся к событиям наших дней.

В 1911 году таврический губернатор донес департаменту духовных дел, что, согласно указаниям Министра Внутренних Дел от 7-го октября 1910 г., “сделано распоряжение о самом тщательном наблюдении за появлением в Таврической губернии лиц, прибывших из Турции в целях распространения в России панисламистской и пантюркской идеи, но до сего времени ни одного из турецких эмиссаров не обнаружено”.

Тем не менее, борьба с панисламизмом велась так ретиво, что русская власть не стеснялась даже переступать порог мечети и вмешиваться в богослужение. В 1910 году, например, Министерство Внутренних Дел приняло особые меры к недопущению прочтения в мечетях фетв Шейх Уль-Ислама, что и было исполнено в Крыму, при любезной услужливости таврического Муфтия Корошайского.

Мы не будем здесь подробно останавливаться на борьбе русского правительства с духовными школами - мектебе и медресе.

Политика по отношению к мусульманским школам будет выяснена во второй части наших очерков, специально посвященной борьбе русской власти со стремлением мусульман к просвещению.

Однако, коснувшись пробуждения национального движения среди мусульман и стремления их к преобразованию духовных школ, мы, для иллюстрации политики русского правительства, позволим себе привести здесь два-три документа по этому вопросу.

Один из них это письмо Министра Внутренних Дел Маклакова по поводу постановки образования в медресе и мектебе и попыток младотатар преобразовать их в новометодные школы. Письмо Министра достаточно выпукло рисует взгляд правительства на народное просвещение мусульман.

Необходимость принятая соответствующих мер против роста просвещения среди мусульман обусловливается, по словам доверительного письма, тем, что “на местах далеко не везде обращено было должное внимание на происходящую в мусульманской среде просветительную эволюцию”.

Любопытно отметить отношение Министерства к реакционному мусульманскому духовенству. “Будучи движимы побуждениями чисто религиозными”, продолжает Министр Внутренних Дел, “такие лица, в сущности, сами того не замечая, являются союзниками властей в нежелательной, с государственной точки зрения, национализации мусульманской школы”, но они “не встречают со стороны местной власти должного к себе внимания и авторитет их в силу такого отношения к ним колебался, что отражалось и на успешности их противодействия насаждению новометодных школ”. Местной администрации, конечно, трудно было поддерживать авторитет тех или иных лиц из мусульманского духовенства, так как последнее почти все целиком систематически дискредитировалось распоряжениями центральной власти. Циркуляр Маклакова вносил в этом отношении уже определенную систему, но, разумеется, благоприятное исключение было сделано в отношении самого косного духовенства, являвшегося детищем русской бюрократии.

Другой документ, на котором мы хотим остановиться, это представление ректора народных училищ в Крыму Маргаритова, написанное в наши дни - в 1915 году.

Не удивляясь политике Министерства Внутренних Дел, мы не можем не ужаснуться, узнав, кому вверена была судьба народного просвещения в Крыму. Это лицо, призванное по существу своих обязанностей бороться за просвещение, выискивает всяческие способы к закрытию мусульманских конфессиональных школ, недопущению открытия новых татарских школ, устраивает систематические гонения на тюркских учителей, запрещает преподавание общеобразовательных предметов, изымает из обращения некоторые учебники и т. д.; этот русский чиновник - культуртрегер, считающий крамолой преподавание в мектебе арифметики, додумался даже до таких ходатайств перед начальством, которые выходили из рамок закона. Сам губернатор Новицкий, как известно ревностный русификатор и энергичный проводник всяких правительственных распоряжений по борьбе с татарами, и тот не согласился с решительными мерами почтенного педагога предлагавшего не допускать открытия мектебе, если при них не будет находиться учитель русского языка. Губернатор указал директору народных училищ на незаконность предлагаемых мероприятий.

Мы заканчиваем печатание документов дореволюционноного периода воспроизведением переписки из дела канцелярии таврического губернатора за 1911 г., по поводу чествования российскими мусульманами 25-тилетнего юбилея оренбургского Муфтия Султанова.

Юбилей Муфтия представлялся Министерству Внутренних Дел “не только религиозным, но и национальным торжеством” и, по мнению департамента духовных дел, имел в виду доказать “солидарность мусульманских масс России”. Желание чествовать престарелого и уважаемого главу мусульманского духовенства сочтено было за вредную “агитацию”, о чем и был издан доверительный циркуляр Министерства. Таврическому губернатору было предложено подробно донести, наблюдается ли в Крыму такая “агитация”, от кого она исходить и в чем выражается.

Из полученных донесений оказалось, что никто из жандармских и полицейских властей не заметил такой “агитации”. По их сведениям, ни население, ни мусульманское духовенство не имели намерения превращать этот юбилей в политическую демонстрацию и никаких приготовлений по этому поводу не делали.

Лишь один известный уже нам бахчисарайский полицейместер доносил, что в Бахчисарае “агитация” ведется мусульманским духовенством, а также прогрессивной частью мусульманского населения. По его сведениям, мусульманами “сначала предполагалось празднование юбилея провести в широких размерах, но в виду обнаружившейся деятельности панисламизма, решено празднество это в Бахчисарае ограничить скромным богослужением в мечети, а более широко праздновать в Казани”. Мусульмане, по словам Корсакова, собирались командировать в Казань ко дню юбилея “делегатов”.

По тону этих донесений можно было думать, что дело шло о раскрытии важного государственного преступления, заговора о свержении власти или т. п. Все это в лишний раз свидетельствует, в какой нездоровой политической атмосфере приходилось жить российским мусульманам.

Просмотрев лишь несколько официальных дел дореволюционного периода, случайно попавших нам в руки, и сделав из них выборку документов, относящихся к религиозным притеснениям крымских татар, мы достаточно поймем, чем вызваны были последовавшие уже в революционное время жестокие гонения на крымских татар.

Только вековым воспитанием, внедрившим в психику русского человека мысль о бесправном положении татар, как каком-то нормальном явлении, объясняется та национальная борьба, которую, увы, приходится вести этому народу даже теперь, когда революционный ураган должен был, казалось, окончательно сломить старые устои государственного управления и обеспечить каждому народу одинаковое право на распоряжение своими судьбами.

Говоря о событиях революционного времени, мы имеем в виду ряд фактов, возмутивших мусульман до глубины души.

Я укажу лишь на более выдающиеся факты из жизни крымских татар.

23-го июня 1917 года в г. Симферополе был арестован, “по постановлению революционной власти” (так, по крайней мере, выражается помощник таврического губернского комиссара П. Бобровский), выборный Муфтий крымских, польских и литовских татар Челебиджан Челебиев. Впоследствии, когда оскорбленный народ выявил свое возмущение в форме резких протестов, растерявшаяся власть сваливала вину в аресте Муфтия одна на другую: губернский комиссар обвинял в этом севастопольскую контрразведку, а эта последняя комиссара. В нашу задачу не входит разбираться, по чьей вине оказался под стражей глава мусульманского духовенства. Достаточно, если мы отметим редкое единодушие в этом деле гражданских и военных властей. Из их пререканий по поводу уплаты денег за два автомобиля, потребовавшихся для увоза арестованного Муфтия из г. Симферополя в севастопольскую тюрьму, достаточно ясно выясняются их взаимоотношения в этом неслыханном попрании народных прав. “Увоз Муфтия из Симферополя”, пишет начальник контрразведывательного отделения, “нужен был постольку же для отделения, как и для спокойствия в городе, что в интересах губернских властей.... нахожу, в видах справедливости, нужным уплатить, только за половину 1-го автомобиля, а именно 150 рублей. За второй автомобиль, нанятый исключительно по желанию губернского комиссара, вопреки указаниям контрразведки, должен уплатить губернский комиссар”.

Арест Муфтия явился лишь заключительной стадией по глумлению местных губернских властей над главой мусульманского духовенства. Перед этим прокурором симферопольского окружного суда, по сообщению губернского комиссара, было возбуждено обвинение против Муфтия в государственной измене. Дело в том, что Муфтий задолго до воцарившихся в Крыму в конце 1917 года разбоев и грабежей предвидел все ужасы, какие принесет крымскому населению анархия, и принимал все меры к обеспечению татарских деревень воинской охраной. Заботы Муфтия о населении были отнесены властями “к одному из многочисленных фактов измены, опутывающей российское государство”. Разумеется, это дутое уголовное дело впоследствии было прекращено судебными властями за отсутствием состава преступления”.

Губернской администрации не удалось избавиться от Муфтия путем его ареста. На другой день после этого она вынуждена была освободить Челебиева, так как неисполнение требований татар о возвращении ему свободы могло бы вызвать крупные беспорядки.

Тогда губернский комиссар попытался удалить Муфтия тем путем: он задумал выслать его на фронт, подобно тому, как он удачно ликвидировал пребывание в Симферополе мусульманского батальона. 26-го июля комиссаром была послана евпаторийскому уездному воинскому начальнику шифрованная телеграмма с предложением выяснить отношение Муфтия к воинской повинности. Поставленный у власти либеральный присяжный поверенный Бианки не пожелал признать права мусульманского духовенства на освобождение от военной службы, несмотря на то, что этот принцип признан всеми законодательствами цивилизованных народов. Не пожелал он сделать исключения и для главы мусульманского духовенства.

Дальнейшая судьба крымского Муфтия всем известна. Логическим последствием систематического дискредитирования и издевательства над Муфтием явился новый арест в январе 1918 года, на этот раз повлекший за собой его мученическую кончину от руки новой русской власти в лице матросов.

Обратимся к другим фактам.

26 февраля 1919 года русские офицеры, среди которых находились лица, спасшиеся в 1918 г. в татарских деревнях, руководимые чинами прокурорского надзора, действовавших по распоряжению прокурора палаты из “либеральных” присяжных поверенных Каринского, произвели обыск в татарском Парламенте, в его Бюро и у отдельных татарских депутатов. Они не сделали исключения и по отношению к Дирекции Религиозных Дел.

В день обыска, знаменательно совпавший с годовщиной убийства Муфтия Челебиева, помещение, занимаемое Дирекцией Религиозных Дел, было окружено офицерским отрядом Добровольческой Армии в полной боевой готовности. Перед обыском собравшемуся в здании симферопольского центрального судебно-уголовного отдела отряду был сообщен, по словам участников обыска, приказ местного командования действовать решительно и так, чтобы “лучше с их стороны было десять убитых, чем с нашей один раненный”.

С патриотической отвагой власти взломали двери Дирекции и начали погром религиозного учреждения. Священные Кораны, шариатские книги, религиозные реликвии, все это разбрасывалось и затем складывалось в мешки и куда-то увозилось...

Стоявшие у власти лидеры кадетов С.С. Крым, В.Д. Набоков и др. навсегда опозорили себя деяниями, напоминающими лишь мрачные времена царского режима, и только нахлынувшая волна большевизма приостановила приведение в исполнение задуманного ими плана разгрома татарских национальных учреждений.

Уже этих фактов достаточно…

А что совершается теперь, в тот момент, когда пишутся эти строки?

Кучка русских генералов топчет свободу горских народов, недавно вырвавшихся из тисков российского владычества. Опасность угрожает и свободному Азербайджану. Мы не ждем ничего кроме гнета от этих “объединителей” России.

Разве не седой стариной веет от приказа генерала Попова, предписавшего жителям Дагестана “строжайшее соблюдение шариата”?¹⁴. Разве не о темном прошлом напоминает воззвание к горцам Кавказа начальника войск в Дагестане генерала Руднева, объявившего своеобразный крестовый поход во имя торжества Ислама? “Добровольческая Армия”, говорится в этом воззвании, “имеющая достаточно войск, орудий, аэропланов, снарядов и патронов”, “всемерно поддержит шариат” и защитить “стремящихся жить по законам Аллаха и его пророков”.¹⁵.

Не напоминают ли эти грубые вторжения в религиозную сферу деятельность знакомого нам правителя Крыма Коховского?

Будем же надеяться на лучшее будущее. Мы верим, что если не теперь, то в недалеком времени наступит момент, когда русская общественно-политическая мысль признает ошибки прошлого. Мы не хотим допустить мысли, что нам не удастся установить взаимное понимание с русской демократий.

Мы не злопамятны и готовы забыть всё темное прошлое, но возврата к варварским временам не допустим!¹⁶.

¹Вестник Крымского Правительства. 8 ноября 1918 года, №42.

²Полное Собрание Законов 1783 г., №15708.

³Там же, №15798.

⁴Так в тексте. Следует понимать как посещение Турции по пути следования в Мекку - Ред.

⁵Так в статье и в текстах документов. Правильное звучание фамилии на крымскотатарском языке - Халилов. - Ред.

⁶ Ф. Домбровский. Дворец крымских ханов в Бахчисарае. 1863.
Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду. С. П. Б. 1803, стр.141, рис. 4.
Муравьев — Апостол. Путешествие по Тавриде, С. П. Б. 1823, стр.108—109.
Castelnau Essai sur I historire de la Novelle Russie P. 1727, t.III p.158
Гернгрос (Всеволодский). Ханский дворец в Бахчисарае. Старые годы. 1912, апрель, стр. 30.

⁷Вестник таврической ученой комиссии. 1918 г. № 55, стр. 23.

⁸Там же, с.91.

⁹Голос Татар.Симферополь, 22 июля 1917 г., №1.

¹⁰Посягательства на религиозные чувства мусульман совершались русским правительством всюду, где только жили мусульмане. Иначе нельзя назвать, как кощунством, постройку в г.Баку на мусульманском кладбище Александро-Невского православного собора и Александро-Невских торговых рядов. В том же Баку мечеть, прилегающая к ханскому дворцу, а также постройка с гробницей почитаемого местными мусульманами Сеит-Муртузы, были обращены в таможню; точно также под склад военного имущества была приспособлена мечеть главного ханского дворца. Близ г.Балаханов Бакинской губ. русская казна, из фискальных целей, захватила татарское кладбище и приступила к извлечению доходов, обратив его в участок (№ 16-А) по добыче нефти.
Если не стеснялось правительство, то в том же направлении действовали и местные власти. Всем бакинцам хорошо памятен случай, когда председатель бакинского окружного суда М.И. Кудрявцев, незадолго до революции, приказал вынести из зала суда подставку, на которой находился Коран.

¹¹Дело канцелярии таврического губернатора № 275 за 1805 г. См. также статью “К истории учреждения таврического магометанского духовного правления” в Известиях таврической ученой архивной комиссии. 1918 г., № 54.

¹²Обзор Таврической губернии за 1914 год.

¹³Дело таврического губернского правления № 607 за 1912 г. По письму директора департамента духовных дел о доставлении статистических сведений о мусульманах Таврической губернии.

¹⁴См. газету “Единая Россия”. г.Баку, 11 июня 1919 г., №113

¹⁵См. “Голос России”. г.Баку, 24 октября 1919 г., №16

¹⁶ Во время печатания книги мы получили известие о том, что в августе 1919 года распоряжением командования Добровольческой Ярмии была распущена Крымско-Татарская Национальная Директория, в том числе и избранная Татарским Парламентом Дирекция Религиозных Дел, а также Дирекция вакуфов. Той же пришедшей извне властью были восстановлены в Крыму муфтиатство, магометанское духовное правление и вакуфная комиссия, упраздненные в 1917 году одним из первых актов татарского Парламента, при чем крымским Муфтием был назначен корнет Селямет-мурза Кипчакский, а во главе комиссии поставлен упоминаемый в печатаемых документах Сулейман-мурза Крымтаев.
Вот новые образцы грубого вмешательства русской власти в религиозную сферу мусульман. Несомненно,что мусульманское население не останется равнодушным к этим бесцеремонным попыткам попрания народных прав.

***

Приложения

7 февраля 1788[года]
№ 14

Его Светлости князю Григорию Александровичу Потемкину

Премьер-майор Мегметша Бей прибыв ко мне сего февраля 1 дня донес: что получил он уведомление, что перекопского уезда и в некоторых деревнях отправлялись трехдневный пост, молитвы и заклание баранов; что сие последовало по внушению какого-то шейха из-за перекопа, подбросившаго рукописание при погребении одного заперекопского татарина, в которой это бы было написано подобное следующему: что меч мусульманский побеждаем был поднес неверными, но отныне.... имеет он торжествовать над ними и что для сего должно молиться и благодарить Бога.

Донеся о сем В[ашей] с[ветлости], осмеливаюсь всепокорнейше донести, что употреблены будуть все нужные способы по всеконечному сего зла истребления и к пойманию шейха и что сие не произведет в области никаких худых следствий.

Но дабы злоумышление и коварство моллов, а легкомыслие и слепое повиновение им от простого народа не остались при сем первом случае без должного взыскания, то не позволено ли будет от Вашей с[ветлос]ти всех без изъятия моллов, а из простых татар десятого человека по жребию, изобличенных в преступлении, наказав плетьми в тех селениях, где учинено преступление, выслать со всеми их семействами во внутренние провинции и назначить к приведению наказания в действо по одному из присутствующих, великоросских и по одному из здешних мурз.

Я надеюсь, что изгнание их из области и наказание плетьми сильнейшим послужит для протчих жителей обузданием, нежели самая смерть, к которой они по причине прежних правлением мало страшатся и которую восприять за дело по мнению их Богу угодное почитают святостью.

Все сие прежде прозорливейшему В[ашей] с[ветлости] благоусмотрению, ожидаю высокого повеления.

При чинимых допросах моллам находились коллежский советник Магмет Ага и надворный советник Батыр Ага. Несумненная их верность и усердие оказаны были ими и в сем случае я долгом своим поставляю всепокорнейше донести о том Вашей с[вятос]ти

Коховский

Л.К.Кричинский. Указ.соч., С.8-9)

февраля 21 [1788]
№49

Его Светлости князю Григорию Александровичу Потемкину

Рапорт

Допросы привезенных из за перекопа моллов и эфендиев по делу Гаджи Мустафы приемлю смелости представить при сем.

По прилежнейшим исследованиям открывается, что никто из заперекопских жителей не видал Дервиша, присланного якобы из за Кубани к помянутому Гаджи Мустафе, что кажется не могло бы случиться, если б в самом деле был кто либо к нему отправлен, а посему и заключить можно, что все выдумано самим им Мустафой. По причине его болезни, не был он вторично допрашиван. Я приемлю смелость всепокорнейше донесть В[ашей] с[ветлости], что поскольку вредное намерение сего коварного обманщика пресечено в самом начале, то не может оное навлечь никаких худых следствиев.

Сие случившиеся происшествие обнаружило, сколь магометанское духовенство подвержено к всяким вредным предприятиям. Муфтию и Казиаскеру, кои ныне находятся в Симферополе, препоручил я сочинить именные списки всему духовенству и книжникам. Под видом экзамена их научению, велел всех их призывать в здешний город. От Муфтия и Казиаскира даны им предписания, дабы впредь при случившемся подобных нынешнему происшествию, доносили бы немедленно городничим и капитанам-исправникам всем и обязаны будут они подписками. В помощь Муфтию и Казиаскеру прикомандированы от меня надвор[ный] с[оветник] Батыр Ага и колегский ассесорь и кавалер Г.Таранов.

Сколько сему по делу взято под стражу моллов и эфендиев, осмеливаюсь представить при сем список живущих на полуострове Имамов, Моллов и Эфендиев, о коих имел уже сведения, что отправляли пост, молитвы и заклание баранов, не призывал я к себе до получения об них от Вашей с[ветлос]ти повеления. Поскольку же вредное внушение сего коварного обманщика пресечено присамом начале, то приемлю смелость всепокорнейше донести, что не может оно навлечь больше никаких нещастных для жителей следствиев.

Коховский

(Л.К.Кричинский. Указ. соч., С.18-19)

[февраль 1788]

Список содержавшимся в Симферополе под стражою и иным духовным

1. Киргизец Хаджи Мустафа, главный виновник
2. Деревни Каяш тапкан Саит Эфендий
3. Престарелый отец его Эсен Акай Эфендий, п